Назад в СССР: Классный руководитель. Том 5 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 56

— Я был две недели в ГДР, о чем вы получили справку. Из них неделю находился в реанимации. И вот, — я выложил перед ним справку о моем освобождении: — С меня сняли все обвинения. Это раз. Потом я лежал в больнице, вот мой больничный лист. Это два, — сверху положил больничный лист, о котором я мог забыть, но врач, что лечил меня, настоял обязательно его взять.

— Почему, Туманов, вы так хотите вернуться в эту школу? — вдруг поинтересовался он, чуть покачиваясь в кресле. — Вас возьмут в любую другую.

— Здесь мои ребята, которых я не могу предать. Я хочу, чтобы вы вернули мою ставку учителя физики и астрономии. И классное руководство 9 «Б». Ставку завуча я не прошу. И почему, Степан Артёмович, вы так хотите от меня избавиться? В чем причина?

— Я не люблю пижонов и снобов. А вы, Туманов, именно такой человек. Считаете, что вы — центр Вселенной и что вам всё позволено. Даже сейчас имеет наглость что-то требовать от меня. Я решаю, кто будет работать в этой школе, а кто нет! — рявкнул он, с такой силой стукнул ладонью по столешнице, что подпрыгнул канцелярский прибор.

— Вы хотите, чтобы я подал в суд? Суд меня все равно восстановит, потому что вы уволили меня не законно. Уволили человека, который лежал в больнице.

— Хорошо. Я аннулирую приказ о вашем увольнении, — вдруг согласился он. — Идите в отдел кадров, передайте им все ваши справки, — он достал бланк и написал там что-то, поставил подпись и дату.

— Отлично, — взял подписанный им листок. — А почему вы исключили меня из кандидатов в члены партии?

— Это исключил не я. А первичная парторганизация нашей школы.

— Это утвердил горком партии?

Назаров помолчал, загасил сигарету в хрустальной пепельнице, где уже лежало гора окурков, среди которых выделялись остатки дамских сигарет, тонких, с золотым ободком. Скрестил пальцы перед собой на столе, и только потом ответил:

— Пока нет. Мы ждём ответа.

— Тогда я требую провести заседание партийной организации, чтобы мне лично объяснили, на основании чего меня исключили из кандидатов! По какой причине. Сказали это мне в лицо!

— Вы так дерзко и вызывающе себя ведёте, Туманов, будто у вас есть какие-то покровители, которые за вас вступятся. Но ведь у вас никого нет. Совсем никого. На что вы надеетесь? Я восстановлю вас на работе. Но если вы допустите хоть одну ошибку — вылетите уже по статье 33 Трудового кодекса РСФСР по «несоответствию занимаемой должности». И с такой характеристикой, что вас возьмут, может быть, только сторожем в пивной ларёк. Вы меня поняли?

— Я понял, Степан Артёмович. Постараюсь не допускать ошибок. И ещё, — добавил я, заметив, как заходили желваки на лице Назарова. — Напишите, пожалуйста, записку для Ирины Викторовна, чтобы она восстановила все мои учебные часы по физике, астрономии и факультативам.

Директор смерил меня брезгливым взглядом, достал ещё один бланк и написал очень крупно, почти печатными буквами: «Ирина Викторовна! Прошу восстановить учебные часы Туманова О. Н.»

Он подал мне заполненные листы, которые я с самой вежливой улыбкой, на какую был способен, взял из его рук.

— Благодарю.

Развернулся и пошёл к двери, стараясь унять клокочущее раздражение внутри. Зашёл в отдел кадров, выложил все документы опешившей от моего прихода Ляли, нашей расчётчицы, худенькой, бесцветной девушки, ходившей всегда в чем-то невзрачном и тёмном.

— Лялечка, — как можно мягче и любезнее сказал я. — Вот мои документы, которые объясняют моё отсутствие на работе. Пожалуйста, оформите. И внесите меня обратно в штатное расписание. Директор аннулировал свой приказ о моём увольнении.

— Да, да, конечно, — пробормотала девушка, растерянно рассматривая пачку бумажек, которые я выложил перед ней.

Наверняка, она считала, что больше меня не увидит, а я тут как снег на голову.

Из отдела кадров я вернулся в учительскую и демонстративно выложил перед Перфильевой бумагу от директора. Она с гадливостью взяла в руки, словно это испачканная туалетная бумага. А я, обернувшись на расписание уроков, поинтересовался у неё:

— Ирина Викторовна, вы ведёте историю и физику. Как это может быть одновременно? Какая у вас была специализация в педвузе?

Она подняла на меня злой, пронзающий, словно лазерный луч, взгляд и процедила сквозь зубы:

— 2108. История, обществоведение и иностранный язык. Как преподаватель обществоведения я могу преподавать любой предмет. Исходя из учения о научном коммунизме классиков марксизма-ленинизма.

У меня едва не слетел с языка шутливый вопрос, кто из трех столпов-основателей: Маркс, Энгельс, или Ленин был физиком, но решил, что перед партсобранием не стоит портить впечатление о себе антисоветчиной.

— Это хорошо, — я постарался придать своему голосу вежливую окраску, чтобы не звучал сарказм. — Но будет лучше, если я освобожу вас от этой тягостной работы.

Она сжала губы в одну линию. Со скрипом отодвинула стул. Прошла к доске с висящим расписанием, и даже, кажется, её ровная прямая спина, обтянутая ажурным вязаньем. выражала ненависть и презрение ко мне. Вытащила все таблички со своей фамилией от уроков физики в старших классах, и поставила мою.

— Довольны, Туманов? Идите в 9 «Б», проводите там урок.

— Спасибо, Ирина Викторовна, вы очень любезны.

Я чуть поклонился ей, подхватив портфель, отправился на второй этаж, в кабинет физики. Но когда проходил по этажу, заметил, что дверь полуоткрыта. И класс гудит, как рассерженный улей.

Подошёл к двери, вытащив линейку, распахнул. Бах! С косяка свалилось ведро, с жутким грохотом шлёпнулось на пол, расплескав красную краску, которая растеклась на двери, как потеки кровь. Я аккуратно перешагнул лужу. Оказавшись у стола, оглядел класс.

Они замерли, увидев меня, на лицах отразилась море чувств. И тут кто-то оглушил меня радостным воплем:

— Олег Николаевич вернулся!

Повыскакивали со своих мест. Кинулись ко мне. Ксения ринулась ко мне первой, прижалась. Я растерялся от такого бурного приёма. Все орали, скакали, девочки пытались обнять, словно я реально вернулся из зоны боевых действий живой.

— Ребята, хватит, — я постарался высвободиться, отошёл к доске, с укором спросил, показывая на ведро и лужу: — Это для кого?

— Для этой суки Викторовны, — проронил басом Ростик Власов. — Замучила она нас.

— Ребята, а если бы вошла именно она и ведро свалилось бы ей на голову, вас бы всех в ментовку забрали, и определили в детскую комнату милиции. Это же вам жизнь сломает.

— Да и чёрт с этим, — судя по злому выражению лица Власова, он был готов даже на это.

— Ладно, — я вздохнул. — Принесите кто-нибудь тряпку и ведро от технички, вытрите здесь все.

Несколько парней и девочек бросились в коридор, и через пару минут уже, высунув языки стирали краску, хорошо, что она оказалась акварельной, а не масляной, иначе отмыть уже было нельзя.

Наконец, следы безобразия исчезли, я смог сесть за стол, выложил учебник, и хотел начать урок, как Артём Фролов выпалил:

— Олег Николаевич, а как вам в тюряге тяжело пришлось?

— Фролов, я в тюряге не был. Меня арестовали, и я три дня провёл в следственном изоляторе. Это не тюрьма.

— А почему так долго вас не было? — подала голос Ксения, у неё на лице по-прежнему царило выражение невероятного сочувствия и жалости.

— Ксения, я в больнице лежал. Меня… — я на миг задумался, что сказать. — Короче, меня избили там, и я провалялся в клинике.

И пожалел о своих словах, лицо Ксении изменилось, кровь отлила от лица, она приложила ладони ко рту, огромные глаза стали ещё больше, на ресницах задрожали слезинки.

— Ксения, все со мной в порядке. Давайте урок проведём. У-у-у, я вижу, без меня вы тут троек нахватали. Пороть вас некому, — с иронией протянул я, раскрыв классный журнал.

— Олег Николаевич, — с обидой протянул Фролов. — Это все эта гадюка Викторовна. Всем трояки ставила. Отвечаешь хорошо, или нет. Орала на нас, что вы нас распустили. Что мы бездельники, лодыри, ничего не учим, ничего не знаем. Я доклад подготовил, неделю писал. Прочёл. Она меня вопросами завалила не по теме и трояк поставила. А сама материал объяснять толком не могла. Читала по учебнику.