Учительница из Севильи - Лусеро Хосе Антонио - Страница 3

– Но на этом все не кончается, Рейита, – продолжает учительница. – Вот у нас есть ингредиенты, а как же их смешать? Если сделать это как придется, у нас может получиться не торриха, а размазня, верно?

Она смотрит на Рейес и снова по-детски смеется.

– Конечно! – хихикает девочка вместе с ней. – Как в тот раз, когда мы с мамой пекли кекс и забыли положить дрожжи, да?

– Именно так! – кивает Лали, отрезая два кусочка торрихи. – Нам нужны инструкции, чтобы мы точно знали, что надо делать, понятно?

Она дает кусочек девочке, которая в ту же секунду засовывает его в рот и принимается торопливо жевать.

– Как вкусно! – говорит она с набитым ртом.

– В математике такие инструкции – это формулы. Можно сказать, что формула – как рецепт: она помогает нам правильно выбрать действия, например, чтобы приготовить вкусную торриху. Нарезать хлеб ломтиками, подогреть молоко с сахаром, смолоть корицу, взбить яйца…

Когда она преподавала в деревенской школе, Лали приносила в класс самые разные вещи, чтобы помочь ученикам понять материал. То лече фрита[2], то гаспачо с острым перцем, то инструменты в плетеной корзинке. Приходилось что-то придумывать каждую неделю. Книги книгами, но лишь немногие из этих ребят умели читать и писать.

– Математика есть во всем, что мы видим вокруг, Рейита, – продолжает она, пока они вдвоем по кусочку доедают торриху. – Ты состоишь из миллионов клеток, и в твоем теле содержится рецепт, по которому тебя сделали папа с мамой. И воздух тоже состоит из маленьких частиц, а вместе они образуют такой состав, которым мы можем дышать. Математика – это не примеры, не скучные таблицы умножения и деления. Математика объясняет все на свете.

Рейита молчит, задумчиво разглядывая пустую тарелку, на которой осталась только капелька меда.

И наконец ее лицо озаряется.

– Теперь поняла, сеньо! – восклицает она, ловя взгляд учительницы, и на щеках у нее появляются красивые ямочки. – Складывать, вычитать и умножать – это как готовить десерт!

И этот взгляд.

– Именно так, Рейита!

Взгляд, который Лали столько раз видела: детские глазки, загоревшиеся любовью к знаниям.

– Ты поняла! – И она хлопает ее по ладошке.

Лали знает, что эту любовь у девочки никто не отнимет, и неважно, богатая или бедная жизнь ее ждет и будет ли чем прокормиться.

– Вот увидишь, теперь ты полюбишь математику, Рейита.

Этот взгляд Лали смогла когда-то зажечь у своих деревенских учеников: у маленького Хуанито, у Долорес, у Асусены – детей крестьян и батраков, которые ходили к ней на уроки с восторгом, будто на представление фокусника.

Ей вдруг вспоминается:

«А вы знаете, что картошка родом из Америки?»

Педрито, Хосе, Паскуаль – она до сих пор не забыла эти имена.

«А вы знаете, что у морской звезды утраченные лучи снова отрастают?»

И еще Роке, Хоакин, Рамон – те ребята, на которых она изливала весь свой энтузиазм учительницы на замену, только-только окончившей севильскую Нормальную школу, где готовили преподавателей начальных классов.

«А вы знаете, что Солнце – это тоже звезда, просто она к нам очень близко?»

Те, о ком она долго и подробно писала в своем учительском дневнике. «Сегодня Пакито пришел в класс голодный, я отдала ему свое яблоко». «Хосефа сегодня наконец-то научилась писать свое имя».

Тогда она верила, с убежденностью человека, которого посетило религиозное видение, верила, что образование – это самое мощное средство, способное изменить Испанию.

– Скорее, сеньо, пойдемте обратно в классную комнату. Теперь-то примеры у меня точно получатся! – радуется Рейита.

Тогда она в это верила.

– Идем, солнышко!

Как же давно это было.

2

В конечном счете каждый делает со своим прошлым то, что может. Точнее, почти каждый и единственное, что может. Оставляет его позади. Лали много раз пыталась так поступить, но с годами поняла, что не расстанется с делом, которое дается ей лучше всего на свете: учить, и неважно, в школьном классе или за обеденным столом богатого дома за двести песет в час.

– Надо было просить пятьсот, но сам знаешь, какая я, – признавалась она мужу.

Да, Клементе, ее муж, знал, какая она, и поэтому не укорял ее, напоминая, что ее знания стоят гораздо больше, чем жалкие двести песет в час, которые она могла бы заработать и с метлой в руке.

Наступает вечер. Добираться до дома – маленькой квартирки в районе Макарена на севере города – из района Лос-Ремедьос, куда она ездит давать уроки маленькой Рейес, Лали нужно на двух автобусах, с пересадкой. Она до сих пор чувствует во рту вкус торрихи, которую Эстер, конечно, не готовила сама, а купила в какой-нибудь кондитерской по соседству.

К ней подходит женщина с ребенком.

– Автобуса еще не было, сеньора? – спрашивает мать, тяжело дыша, заходит под козырек остановки и тянет сына за руку.

Лали качает головой. Она уже несколько минут ждет автобуса, первого на ее сегодняшнем маршруте. Женщина, удовлетворившись ответом, встает за ней и вздыхает. Лали с любопытством наблюдает за ребенком, который носится вокруг, размахивая маленькой машинкой.

– Луисито, осторожно, сейчас автобус придет.

Мальчик бегает с игрушкой, катает ее по всем плоским поверхностям, изображая крутые повороты. Наконец мать, заметив автобус – тот уже показался в конце улицы и выезжает на круговой перекресток с проспектом Аргентинской Республики, – призывает сына к порядку.

– Луис, ради Бога, ну заканчивай уже свои игры!

Ребенок, вытянув шею, восхищенно следит за приближением синего автобуса. Когда мальчик занимает свое место в очереди под козырьком, его глазки, похожие на стеклянные шарики оливково-зеленого цвета, встречаются с глазами Лали, которая заслоняется рукой от солнца.

От сильного и жаркого солнца.

– Любишь машины, да, Луисито? – улыбается она ему.

Мальчик кивает и краснеет. Вскоре пыхтящий автобус со скрипом тормозит у остановки. Лали поедет на нем, потом пересядет на другой. Автобус пересекает реку по мосту Ремедьос, открытому несколько лет назад, чтобы разгрузить мост Трианы. Генералиссимус собственной персоной торжественно открывал мост жарким июньским утром. Клементе ходил смотреть.

– Франко уже на ногах еле стоит, – воскликнул муж, вернувшись домой после церемонии.

Дорога домой занимает у Лали больше часа. Почему-то она все время обращает внимание на них, на этих Луисито, на маленьких детей, которых взрослые едва замечают, как будто они в этом мире не более чем массовка. Она роется в сумке, достает ключи и отпирает дверь.

Она кричит, как каждый вечер:

– Я дома!

Потом проходит по коридорчику с семейными фотографиями, макраме и морскими пейзажами до гостиной их маленькой квартиры. Тут ее ждет Клементе, он встает, приветствуя жену.

– Добрый вечер, милая!

Давным-давно Клементе ей сказал, что, если понадобится, он пойдет за ней, даже если будет рушиться мир, но мир пока так и не рухнул. Может быть, как раз поэтому, несмотря на то что прошло так много времени – тридцать пять лет, восемь месяцев и три дня, – он как будто по-прежнему стремится завоевать ее сердце.

Завоевать ее сердце.

– Как прошел твой день, Лали? Иди сюда, дай я тебя поцелую.

Их губы встречаются, аккуратно, робко, благопристойно.

– Ох, как же я устала, Клеме, – вздыхает она, расстегивая трикотажную кофту, в которой она утром немного замерзла, а днем запарилась.

– Как новая девочка?

В доме тихо. Дети уже давно живут отдельно, внуки приезжают только на выходные.

– Умненькая, но неуверенная в себе, – отвечает Лали, усаживаясь на диван перед купленным в рассрочку телевизором. – Сама себя стопорит, поэтому учителям с ней трудно. Мне кажется, родители на нее очень давят, отсюда и неуверенность. Бедняжка, в девять-то лет.

Он ехидно усмехается.

– Нынешние девятилетние не то, что в наше время, Лали. Теперь у детей много удобств.