Учительница из Севильи - Лусеро Хосе Антонио - Страница 2

– Итак. Рассмотрев по существу предъявленные обвинения и представленное учительницей ходатайство, всесторонне изучив материалы дела и дополнительные сведения, полученные всеми доступными настоящей комиссии средствами, мы выносим следующее решение по делу учительницы Эулалии Моралес Ро́ман: единогласно предлагается признать недействительным ее диплом учителя, выданный Нормальной школой Севильи, и лишить ее права вести преподавательскую деятельность.

Время останавливается на вдохе.

Не может быть.

У нее подкашиваются колени. Дрожь поднимается к бедрам, потом вверх по спине.

Она надеялась.

Она всеми силами старается устоять на ногах, сдержать этот поток.

Нет. Нет.

– Ответчик может подать апелляцию в Высшую комиссию по делам о чистке в течение десяти рабочих дней, – продолжает председатель.

Но Лали этого уже не слышит.

– Вам все понятно, сеньорита?

Через несколько секунд она кивает, обессиленно вздрогнув. Она видит, как председатель закрывает папку и откладывает ее в сторону лицом вниз.

Лали смотрит на нее. Как будто лицом вниз положили еще и ее саму. И она будет так лежать много лет.

– Не тратьте время на апелляцию, Эулалия, – вдруг говорит тот, что справа. – Мадридская Высшая комиссия ни разу еще не отменяла решение провинциальной комиссии.

Сигаретный дым по-прежнему пляшет между ними, невесомый, вызывающий.

– Займитесь своей жизнью. Вы же недавно вышли замуж, верно? – уточняет тот, что слева. Он встает и указывает ей на дверь. – Рожайте детей, позаботьтесь о том, чтобы наставлять их в вере. Так вы сможете искупить свою вину.

Вину. Лали до сих пор не понимает, в чем ее вина, какой грех она совершила.

И она больше не может сдерживаться. Ее ноги словно приросли к полу.

– Это несправедливо! – выкрикивает она. В висках пульсирует кровь, вены вздулись.

Но она еще долго не узнает ответов. Что она сделала? Почему именно она?

– Вы должны быть благодарны, сеньорита, что Испания дает вам возможность начать новую жизнь без преподавательской деятельности, – упрекает ее председатель и досадливо машет рукой в сторону выхода.

Да, она займется своей жизнью; будет примерной супругой, родит детей, станет ходить на мессу в двенадцать часов и танцевать по вечерам на празднике Святой Анны и на апрельской ярмарке.

– Не всем так повезло, как вам, – добавляет он.

Пройдет больше тридцати лет, прежде чем она попытается вернуть то, чего ее лишили.

Часть первая

Замена

1

Севилья, апрель 1972 года

Лали всегда это знала. Учить – все равно что разводить огонь.

– Представь себе, Рейита, – говорит она девочке, лукаво подмигнув, – что математика – это вкусный шоколадный торт.

Маленькая Рейес поднимает глаза от тетрадки на спирали и смотрит на учительницу, морща лоб. Потом несколько секунд раздумывает над этим странным сравнением, но в конце концов сдается.

– Как это – торт, сеньо?

Лали кивает. «Торт, – тихонько повторяет девочка, – шоколадный торт». Будто все станет понятно, если она почувствует вкус этого слова на кончике языка, похрустит им, словно карамелью. Но она только вздыхает и добавляет:

– Сеньо, если честно, я не понимаю, как это.

Девочка так обращается к Лали, «сеньо», хотя Лали на самом деле не ее учительница – просто начала несколько дней назад помогать ей после обеда с уроками, которые задают в строгой частной школе.

– Мне дали о вас хорошие рекомендации, – сказала ей Эстер, мать Рейес, отвергнув нескольких кандидаток.

Лали кивнула женщине – высокий пучок, золото, виднеющееся в скромном вырезе платья, дворянская фамилия, – полагая, что Эстер, по-видимому, говорила с Марипили, матерью того мальчика, который благодаря Лали чудесным образом не остался на второй год в восьмом классе.

– Моя Рейес очень умная, – продолжала мать, гладя девочку по голове. – Но она отвлекается и витает в облаках. К тому же у нее недавно было первое причастие, и она в последнее время немного нервная. Сами понимаете, дети.

Да, Лали прекрасно понимала, что такое дети и как найти подход к их уму, где порой, кажется, скрывается Лабиринт с голодным Минотавром.

Эстер похвасталась:

– Она у нас на врача пойдет, знаете ли. Но у нее трудности с математикой.

При слове «математика» Рейес на секунду скорчила гримасу, которую успела заметить только Лали. Девочка была в школьной форме с клетчатой юбкой, на шее висел крестик, а забавные хвостики были идеально ровно перевязаны бантиками.

– Значит, хочешь стать доктором, да, Рейита? – спросила ее Лали.

Девочка подняла взгляд, невинный и бесхитростный, который, как у каждого ребенка, скрывает тайну человечества.

– Да, сеньо, – ответила она робко, после того как мать ее подтолкнула.

Женщины рассмеялись, услышав это спонтанное «сеньо», и, возможно, поэтому мать оставила без внимания, что Лали, не спросив, уместно ли это, назвала ее дочь уменьшительным именем, больше подходящим маленькой цыганке из района Триана.

– Ну что ж, вот и договорились, – заключила Эстер, наконец убежденная. – Когда вы сможете приступить, Эулалия?

Сейчас, в классной комнате маленькой Рейес, Лали отодвигает в сторону тетрадь с задачами и примерами, выведенными красивым каллиграфическим почерком выпускницы католической школы, и просит девочку встать из-за стола.

– Оставь пока тетрадку, карандаш и ластик, Рейита. Пойдем со мной.

Рейес удивленно смотрит на нее. Лали берет ее за руку и ведет к выходу из классной комнаты. Они проходят по длинному коридору на кухню.

Как обычно, днем больше никого нет дома.

– У нас что, будет полдник, сеньо? – с любопытством спрашивает Рейес. – Мама мне не разрешает перебивать аппетит.

Лали открывает холодильник и рассматривает полки.

– У вас есть шоколад?

Через несколько секунд она восклицает: «Ага!» – и достает из холодильника хрустальную вазочку, в которой лежит несколько торрих[1], видимо, оставшихся от вчерашнего десерта.

– Торрихи тоже подойдут.

Рейес смотрит на вазочку с волнением человека, который собирается совершить нечто запретное. Мама дает ей по маленькому кусочку торрихи за раз, да и то только потому, что сейчас Великий пост.

– Мы будем есть торрихи?

Учительница снова смотрит на нее с озорной улыбкой, с детской веселостью, неподобающей, неуместной или по крайней мере неожиданной для шестидесятилетней женщины.

– Если ты не проболтаешься маме, я тоже ей не скажу. Договорились? – спрашивает она девочку, доставая с полок тарелки и приборы.

Рейес кивает, хотя и не понимает, почему учительница предлагает ей этот странный уговор.

– Но сперва давай-ка я тебе объясню, что такое математика на самом деле, хорошо?

Лали снимает хрустальную крышку с вазочки, выпуская наружу ароматы корицы и меда, аккуратно подцепляет вилкой одну торриху и кладет на тарелку.

Кажется, что она имеет дело с каким-то опасным химическим реагентом, а не с десертом.

– Как я тебе уже говорила, Рейита, нужно просто представить, что математика – это вкусная торриха. Посмотри на нее хорошенько. Чтобы она у нас получилась вот такой нежной и мягкой, надо смешивать ингредиенты строго по рецепту. Так вот, числа в математике – как ингредиенты нашей торрихи. Ну, ты знаешь, хлеб, молоко, сахар, корица… Когда мы их складываем и вычитаем, умножаем или делим, от наших действий зависит, получится торриха помягче или пожестче и какая будет на вкус. Тебе понятно, солнышко?

Рейес кивает, увлеченная удивительным объяснением учительницы.

– Кажется, да, сеньо.

К экзамену на звание учителя, который Лали сдала незадолго до войны, она написала эссе по педагогике, где цитировала Анхеля Льорку, Марию Монтессори и Георга Кершенштейнера и предлагала целый ряд таких педагогических приемов.