Тётка с багажом, или билет в молодость! - Кахр Ирин - Страница 11

Она переступила порог гостиной и сразу поняла: не видь она их в шаре, всё равно бы не ошиблась. Даже без зеркал было заметно фамильное сходство. Родственники, а это точно были они, те самые, уже расселись в креслах, как у себя дома, и даже чай себе налили из сервиза, который Меланья для гостей выставляла. Влас развалился в кресле у окна, ногу на ногу закинул, пальцы с перстнями на подлокотнике барабанят. Изольда сидела прямая, как палка, на самом краешке стула, будто боялась испачкать своё платье о мебель. При виде Тони Влас вскочил, раскинул руки, полез обниматься, и от него пахнуло дорогим одеколоном и чем-то ещё — сладким, приторным, как от перезревших фруктов.

— Кирочка! — голос у него оказался слащавый, текучий, как патока. — Живая! Родная! А мы уж думали — всё, не довезут! Слава богам, обошлось!

Тоня позволила себя обнять, похлопала по спине, отстранилась. Объятия были липкими, неприятными, как мокрая простыня. Изольда даже не встала, только процедила сквозь зубы, не скрывая злорадства:

— Выглядишь... неплохо. Для той, кого вчера вносили в вагон.

Тоня внутренне оскалилась. Ах ты ж сучка. Сразу видно — не спроста приехали, а проверить, как там наследничек, не помер ли ненароком. Но вслух удивлённо-сладко пропела, даже руками всплеснула:

— Ой, Изольдочка, а откуда ж ты знаешь, как и куда меня вносили? Ты же здесь, в Звениграде сидела, ворон считала, или нет?

Изольда поперхнулась. Лицо её, и без того острое, стало ещё острее — скулы выступили, глаза сузились. Влас быстро встал, заслонил собой дочь, заулыбался ещё шире:

— Нам князь рассказал! Конечно, мы же волновались, он и сообщил.

Тоня посмотрела на них обоих, улыбнулась ещё слаще, так что у самой скулы свело. Глаза дяди забегали быстрее, пальцы принялись нервно теребить перстни.

— А что ж тогда он мне не сказал, что уже успел с вами побеседовать? Мы с ним только что по шару говорили, он ни слова про вас не вставил.

Влас с Изольдой переглянулись. Повисла пауза такая густая, что хоть ножом режь. Тоня стояла, сложив руки на животе, и смотрела на них с самым невинным видом, на какой была способна. Мысленно потирала руки: попались, клопы архивные.

— Ну... мы сразу, как узнали, что ты очнулась, ну то есть приехала, — залепетал Влас, поправляя воротник. — Не могли не навестить! Долг, знаешь ли, семейный...

— Да-да, конечно, — кивнула Тоня, мысленно отметив оговорку дяди: «очнулась». Значит, знали, что Кира была без сознания. Похоже, они к этому обмороку руку приложили — дряни какой в питьё подлили? — Как трогательно. Прямо слеза прошибает.

Изольда снова вякнула, не удержалась. Видно, язык чесался:

— Ты ж на совет-то сегодня собираешься? Не опозорься там, а то папенькино дело в чужие руки уплывёт. Глядишь, и без наследства останешься.

Тоня посмотрела на неё долгим взглядом, так что Изольда поёжилась и отвернулась. Тогда Тоня улыбнулась одними губами, той улыбкой, которой в её прошлой жизни улыбались женщины в очередях перед закрытой дверью с табличкой «товаров нет».

— Ой, Изольдочка, не волнуйся. Уж как-нибудь не хуже тебя справлюсь. Я в делах отцовских покопаюсь, книжки почитаю — глядишь, и выйдет толк. А ты пока наряды меняй, они у тебя, я смотрю, всегда в порядке.

Изольда покраснела, открыла рот, но Влас дёрнул её за рукав так, что кружева затрещали. Тоня заметила, как побелели его пальцы, сжимающие ткань. «Ага, — подумала она, — не всё гладко в датском королевстве. Может, и не вместе они приехали, а каждый со своим интересом».

— Ну что ты, Кирочка, мы ж тебе добра желаем! — зачастил Влас, снова надевая маску добродушного дядюшки. — Если что — мы всегда рядом, поможем, подскажем... Ты только не стесняйся, обращайся.

— Обязательно, — кивнула Тоня, стараясь, чтобы голос звучал искренне. «Вот уж ни за что».

Она вздохнула, глянула на часы. На камине стояли массивные, с маятником, с бронзовыми стрелками и римскими цифрами, которые она с трудом, но разбирала. Половина одиннадцатого. Скоро князь. Отлично.

— Ой, дядя, мне ж собираться надо! — всплеснула она руками, изображая панику. — На совет, вы ж понимаете. Князь сейчас заедет, а я ещё не одета, не причесана, не готова...

Дядька тут оживился, словно только и ждал этого момента. Глаза загорелись, он даже подался вперёд всем телом.

— Так я тебя могу подвезти! Нам тоже туда надо, я как раз по делам. Вместе и поедем, по пути поболтаем, вспомним старину...

Тоня посмотрела на него, на Изольду, которая уже вся извелась от злости, на их одинаковые, такие похожие на Кирины лица, и выдала с той самой интонацией, от которой у нормального человека зубы сводило, а в девяностых такие тётки очередью из «калашникова» брали:

— Ой, дядя, ну что вы. Нам с возможным женихом надо побыть наедине, дела обсудить, а вы там будете... — она сделала паузу, обвела их взглядом, — ну совершенно лишним. Неловко же. Вы уж простите, но как-нибудь в другой раз.

Влас замялся. Пальцы его снова забегали по перстням. Изольда дёрнулась, но он придержал её за локоть, не давая вскочить.

— Ну... как знаешь, Кирочка. Мы тогда пойдём. До скорого, значит. — Он поднялся, поправил сюртук, одёрнул манжеты. — На совете увидимся.

— Конечно-конечно, — Тоня закивала, провожая их к двери. — Всегда рада. Приходите в любое время. Только, может, предупреждать будете? А то мы тут с Меланьей не всегда готовы принимать.

Она сказала это таким тоном, что «не всегда готовы» прозвучало как «никогда не готовы». Влас сделал вид, что не понял, поклонился, Изольда прошипела что-то сквозь зубы, и они вышли.

Тоня стояла в дверях, пока карета не скрылась за воротами, и всё махала рукой с улыбкой до ушей. Махала даже тогда, когда от экипажа осталась только пыль на дороге. Потом вернулась в гостиную, плюхнулась в кресло и расхохоталась. Смеялась она долго, до слёз, утирая глаза краем рукава.

Меланья выглянула из-за двери, сначала осторожно, потом смелее, подошла ближе.

— Ну что, барышня? — спросила она, присаживаясь на краешек стула.

— А то, Меланья, — Тоня вытерла слёзы, снова хихикнула. — Что права ты была. Гадюки, а не родственники. Но я им сегодня хвост прищемила. Обоим.

— И как? — Меланья подала ей чашку с остывшим чаем.

— Да так, что они, кажется, забыли, зачем приезжали. Дядя три раза облизнулся, когда я про жениха сказала, а кузина аж позеленела. — Тоня отпила чай, поморщилась — холодный. — Только ты, Меланья, не расслабляйся. Эти гадюки любой гадине фору дадут, и могут огрызнуться в ответ, если мы глаз не будем держать открытым.

Меланья кивнула, поднялась, засуетилась:

— Я сейчас чай свежий принесу, барышня. А потом одеваться надо, князь скоро будет.

— Давай, — Тоня отставила чашку. — Только не долго, а то я ещё эти буквы в библиотеке хотела... — она махнула рукой. — Ладно, потом.

Меланья выпорхнула, и Тоня осталась одна. Она подошла к окну, посмотрела на пустую улицу, на пыльную дорогу, на старые деревья. День разгорался, солнце поднялось выше, тени от яблонь стали короче. Где-то в городе гудел паровоз, наверное, подавал сигнал к отправлению.

— Ну, Маринка, — прошептала она, — первый раунд я выиграла. Эти двое ушли с пустыми руками и с вопросами, на которые им отвечать не хочется. Теперь бы ещё совет не провалить.

Она ещё постояла у окна, глядя, как ветер шевелит листву, как по дороге проезжает редкий экипаж. Вспомнила, как сестра с племянником явились к ней в прошлой жизни — с такими же лицами, такими же приторными улыбками. Только тогда речь шла о двушке в центре, а здесь — о заводах, о наследстве, о том, что стоило десятилетиями копили и строили. Желание обобрать ближнего, оказывается, не зависит от масштаба. Просто чем больше, тем улыбки шире и зубы острее.

Через полчаса, затянутая в корсет, Тоня стояла перед открытым шкафом. Меланья, заглянувшая помочь, уже выложила на кровать целую гору платьев.

— Вот, барышня, это из столицы привезли, самое модное, — щебетала она, расправляя складки ярко-голубого платья с турнюром, оборками и бантами. — В таком на совет самое то, все ахнут. И розовое есть, и зелёное с вышивкой...