Тётка с багажом, или билет в молодость! - Кахр Ирин - Страница 10

Вот профессор Яр — на портрете он был застигнут врасплох: очки съехали на нос, волосы торчали в разные стороны, на лице застыло выражение человека, который только что отвлёкся от важного расчёта. Тоня представила, как он сидит в своём кабинете, заваленном чертежами, и забывает не только про внешний вид, но и про обед. «С таким-то учёным мужем не пропадёшь, — подумала она. — Если, конечно, он не взорвёт лабораторию».

Она перелистнула дальше. Вот девица с острым лицом и злым прищуром. Тоня пригляделась — и на мгновение замерла. Что-то знакомое мелькнуло в чертах: светлые волосы, разрез глаз, скулы. Как у неё самой. Как у Киры. «И кто это у нас?» — подумала Тоня, но ответа не нашла.

Вот холёный мужчина лет пятидесяти. И тут сходство ударило в глаза сразу: те же брови, тот же овал лица, только мужской, жёсткий, с сединой на висках. Родственник. Близкий родственник. Дядя, наверное. Влас, как его назвал князь.

Тоня вернулась к предыдущему портрету, к той острой девице. Теперь, зная, как выглядит дядя, она увидела то, что не заметила сначала: те же брови, тот же разрез глаз, те же скулы, только женские, словно их перекроили по более хитрой выкройке. Кузина Изольда, не иначе. Видала Тоня таких гадин и раньше — в университете, в архиве, в очередях за колбасой, — но эта по выражению лица казалась круче всех. На любую тварину свой мелок «Алёнка» найдётся, подумала она и смахнула портрет. Фотографии родственников испортили настроение.

Попробовала вызвать князя — коснулась его лица, шар завибрировал, но никто не ответил. Видимо, уже спал.

Тоня отложила ракушку на тумбочку, рядом с кроватью. Потом вспомнила, что в этом шаре есть ещё и Сферум — та самая местная соцсеть. Покрутила, понажимала, ткнула в иконку наугад. Перед глазами поплыли картинки. Еда. Много еды. Тоня сглотнула, но решила не отвлекаться. Провела пальцем дальше — фотки самой Киры. Вот она в обтягивающем платье, выгнувшись перед зеркалом. Вот с подружками, все делают одинаковые лица — губы бантиком, глаза в пол. Вот крупным планом эти самые губы, сложенные в трубочку.

Кое-где рядом с картинками попадались крохотные кляксы причудливой формы — круглые, с точками, с чёрточками. Тоня пригляделась и чуть не хмыкнула. Рожицы. Самые настоящие рожицы, какие она сотни раз видела в телефоне. Только здесь они были не пиксельные, а словно нарисованные тушью.

— И тут без этого не обошлось, — пробормотала она. — Смайлы, блин. Или как их тут усмешливые кляксы?

Она пролистала ещё. Кира с букетом, Кира в ресторане, Кира с бокалом. Везде одна и та же поза, один и тот же угол. На одном снимке она держала табличку с надписью — Тоня не разобрала, но по рожицам внизу поняла: что-то про «лайк» и «подписка».

— Господи, — прошептала она, разглядывая чужое лицо. — И как с этим жить? Ты ж не человек была, а рекламный щит. Или кукла.

Она смахнула картинку, и на экране появилось видео. Кира сидела перед камерой, что-то говорила, улыбалась, поправляла волосы. Голос тонкий, сюсюкающий. Тоня послушала полминуты и отключила.

— Ну и голосок, — сказала она, передёрнув плечами. — Сама себя слышишь, не боишься?

Она ещё полистала, но ничего умного или ценного не нашла. Всё та же чухня, что и на Земле: еда, цветы, своё лицо в разных ракурсах. Кира фотографировала всё подряд, но главным объектом была она сама. Тоня поймала себя на мысли, что рассматривает эти снимки как историк — с отвращением и интересом одновременно.

— Ай, — сказала она, откладывая ракушку на тумбочку. — Не могу больше. Хоть бы одно живое лицо. Хоть бы раз на кого-то другого посмотрела, кроме себя.

Она погасила свет, забралась под одеяло. В голове крутились лица, имена, картинки с тортами. И почему-то больше всего запомнилась уточка. Губы бантиком. И этот противный сюсюкающий голос.

— Ну, Маринка, — прошептала Тоня в темноту, — ты бы сейчас ржала. Я тут в чужом теле сижу, в чужом доме, книг читать не умею, зато смайлики различаю. Прогресс, блин.

Она повернулась на бок, уставилась в стену. Мысли потекли медленнее. В какой-то момент Тоня поняла, что уже не разбирает, где князь, где профессор, а где тот парень с вокзала, который смотрел на неё с надеждой.

— Ладно, — сказала она себе. — Утро вечера мудренее. А я, между прочим, историк. Я тридцать лет в архивах просидела. Я людей насквозь вижу. И уж какую-то там роль дуры я точно сыграю. Тем более что теперь я в ней не одинока.

Утро ворвалось в комнату солнечным светом и вибрацией.

Тоня подскочила, не сразу сообразив, где она. Вибрация — шар! Она схватила ракушку, едва не уронив её, и коснулась сферы дрожащими пальцами.

— Принять!

Внутри появилось лицо князя. Спокойное, свежее, будто не спал всю ночь.

— Кира Петровна, доброе утро. — Голос ровный, без намёка на то, что он заметил её помятое лицо. — Напоминаю: сбор совета в полдень. Я заеду за вами в одиннадцать. Будьте готовы.

— Буду, — выдохнула Тоня. Голос прозвучал сипло.

Шар погас. Тоня откинулась на подушку, сжимая ракушку в руках. Сердце колотилось где-то в горле. В голове пронеслось: «Совет. Полдень. Одиннадцать. Успеть. Не облажаться. Вспомнить, кто есть кто. И не сказать, что ты на самом деле историк из России, которая просто хотела съездить на конференцию, а попала в чужое тело и теперь должна изображать наследницу заводов, которая к тому же не умеет читать».

В дверь постучала Меланья:

— Барышня, вставать пора. Завтрак стынет.

Тоня вздохнула и поднялась. За окном вовсю светило солнце, и, кажется, даже птицы пели бодрее обычного.

— Иду, — отозвалась она, ставя ракушку на тумбочку и прикидывая, что сегодня наденет.

Корсет — само собой. Турнюр — куда без него. Туфли — те самые, коварные. И улыбку — самую дурацкую, какую только сможет изобразить. Сегодня ей предстояло не просто выжить, а сыграть главную роль в спектакле под названием «Кира Петровна Вересова возвращается домой». И зрители будут судить строго. А она, главное, будет молчать и улыбаться. Потому что читать всё равно не умеет.

ГЛАВА 5. Пауки выползли

В библиотеке пахло старыми книгами, пылью и тишиной. Тоня сидела в кресле, уткнувшись в раскрытый фолиант, и смотрела на буквы, как баран на новые ворота. Закорючки как закорючки — хоть убей, ни одной знакомой. Она вздохнула, перевернула страницу — картинка с паровозом, красиво, но бесполезно.

В коридоре грохнула дверь, затопали шаги, и в библиотеку влетела Меланья. Красная, злая, руками машет, передник сбился набок, платок съехал на затылок.

— Барышня! Там эти... дядюшка ваш с кузиной! Я им говорю — не принимаете, а они прут, будто к себе домой! — Меланья перевела дух и сплюнула в сторону. — Лучше гадюку в сёстры, чем эти родные, вот вам крест! Ей-богу, этих бы ворота не пускали, так нет же, лезут!

Тоня отложила книгу. Внутри всё подобралось, сердце забилось где-то в горле. Вспомнила вчерашний список в шаре — эти двое с портретиков, такие красивые и такие явно недоброжелательные. Взгляд профессионального историка, привыкшего разбирать мотивы людей по документам, мгновенно выстроил цепочку: приехали сразу после её появления, прорываются без приглашения, дядя обнимается как ни в чём не бывало. Значит, хотят проверить, жива ли наследница. Или, точнее, в каком она состоянии. А если нет — тем лучше. Прямо как её родная сестра, которая явилась квартиру отжимать, только здесь масштаб другой. Заводы. Целое состояние. И желание обобрать возведённое в степень.

— Ладно, Меланья, — сказала она, поднимаясь. Поправила домашнее платье — без корсета, и ладно, не на бал собралась, — и пошла в гостиную. — Встретим гостей.

Шла она медленно, специально не торопилась. Пусть подождут. Пока шла, мысленно перебирала вчерашние картинки: дядька холёный, перстни на пальцах, улыбка до ушей, но глаза холодные, бегают по сторонам, всё сканируют. Кузина — вырядилась, как на светский раут, но рожа кислая, будто лимон съела. «Ну-ну, — подумала Тоня, — посмотрим, кто кого».