Едукарь - Коллектив авторов - Страница 84

Пока наступала ночь, их любовный костер медленно догорал, оставляя прах несбывшегося счастья.

Она наконец осознала, что все это было только игрой, что она обозналась тогда, около той пропасти, спутав папочкин силуэт с образом мужчины, который лежал сейчас с ней рядом, и долго не могла разглядеть, что это только дешевый муляж ее отца. Ей было больно, горько, снова одиноко, обидно оттого, что судьба как будто подкинула ей красивую коробку с конфетами, которую она раскрыла и, обнаружив в ней лишь мятые, оборванные фантики, испытала глубокое разочарование.

Разочарование — все, что он увидел сегодня в ее любимых глазах. И считал себя виноватым в этом. Он сам разрешил ей сломать запретную грань, своими руками измял, истрепал, запачкал грязной похотью такое хрупкое чувство.

У его ног она оставила лишь брошенные красочные обертки от их сладкого, ванильного романа.

А наутро снег растаял...

РАЗЛЮБОВЬ

Мне кажется, что я тебя разлюбила. Так внезапно, неожиданно для самой себя... Это ощущение проявилось постепенно, как отпечаток ладони, которую на несколько секунд прикладываешь к оконному стеклу, покрытому морозными узорами. Оно выползло из самой глубины моей души или даже скорей из самого центра организма и стало медленно наполнять все клеточки, вены, мышцы, протекая до самых кончиков пальцев. Равнодушие к твоей персоне напомнило прозрачную жидкость, выдавливающую из меня цветное, красочное, заменяющую все собой. Будто теперь вместо бордовой горячей крови в моих венах текла эта самая бесцветная вода. И вроде бы хорошо, спокойно, больше не болит, не щемит, не интересует.... Но страшно почему-то от этого «разлюбила». Что теперь? Больше ни к чему эти томные взгляды, искорки в глазах, и не нужно ждать твоего прихода, твоего внимания, ничего твоего не нужно? А о ком я буду думать перед сном? А утром? И совсем безразлично, как ты посмотришь на мою новую прическу? Я ведь продумывала ее именно для тебя! А если ты мне больше не интересен, то куда девать все, что было сделано специально, эксклюзивно «для тебя»? Я же не знала, что скоро разлюблю... Обидно, что не заметила той секунды, когда это случилось, а, значит, не будет и даты окончания нашей светлой любви. А что ты? Ты же еще не знаешь, что я тебя больше не люблю?!

Как теперь легко дышать: не спешишь, не волнуешься... А стихи? Как теперь мои стихи? Ведь ты же в них жил все последнее время один. Разлегся между моих строк, вальяжно, бессовестно и посапываешь. Ну, там ты, положим, останешься, оттуда тебя я уже не прогоню, а дальше... Те новые, еще не написанные мои стихи и рассказы... Как они будут сочиняться без тебя? Кто будет там хозяйничать? Неееет! Я не хочу без тебя...

Иду по весенней улице, зная, что скоро увижу тебя... и слабость, и холодно, вокруг воздух нелюбовью пропитался, деревья голые склонились, сочувственно так смотрят, качают ветками, и снег подтаявший шипит под шагами: раз-лю-би-ла, раз-лю-би-ла! Солнце свысока снисходительно глянуло в лицо мне и обратно за облако, мол, теперь ему и просыпаться рано не к спеху, нелюбящих греть ни к чему.

Вдоль дороги шагаю смело, автомобили проезжают мимо, шинами шебуршат. Вдруг вижу боковым зрением глянцевый нос твоей машины, будто морда огромного черного игрушечного кита выплыла и стала, глазищами светящимися стеклянными так жалобно смотрит.

Понимаю — за мной!

Разворачиваюсь.

Открываю дверцу.

Лицо твое улыбается мне молча.

И внезапно на меня будто ведром ледяной воды вылилось: Фу! Слава Богу! Не разлюбила еще!

Сергей Евин

МЕРТВАЯ ПОЧТА

Он проснулся не от холода, давно пробравшегося сквозь фуфайку и влажное от пота нижнее белье, прямо к сердцу и деловито копошившемуся там прозрачными отмороженными пальцами; с холодом он все равно ничего не мог поделать: остатки спирта он допил еще вчера, последние дрова и уголь сжег в буржуйке позавчера; холод он пытался обмануть своим безразличным отношением к нему, однако заметил, что стал меньше двигаться, старался больше спать или просто лежать неподвижно, зарывшись телом в тряпки, а головой в неясные, тревожные сны, от которых голова потом долго зудела, как кожа в далеком детстве от крапивных ожогов; несколько обжигавших закрытые глаза холодной тревогой — снов этой ночи, под утро смерзлись в один, и стоя на этом сосредоточенном сне, как на большой льдине, со следами крови и санных полозьев, со следами босых ног, закиданных старой прелой соломой, льдине в темно-желтых пятнах; ему было непонятно, откуда тут все это, хотя, может, осталось от чьих-то чужих снов? Когда-то давно били говяжьими жилами беглого каторжника да гнали за розвальнями босым; позднее здесь прошла военная техника, подтекая соляркой и следуя поставленной боевой задаче; так, на этой, практично используемой, медленно плывущей льдине сна он пересек черную, дымящуюся холодом, широкую в этом месте реку ночи. И уже, будучи у самого берега, не дожидаясь, пока льдина ткнется в мерзлый камень рассвета — побежал по краю ее, разбегаясь для прыжка, и лед громко трескался под ногами, и тишина вокруг тоже внезапно начала оглушительно ломаться, острыми, как битое стекло, режущими звуками осыпаясь ему, бегущему, в уши, и вот от этого громкого треска и боли в ушах он и проснулся.

Вечером, дожав спирт, он лихо — головой вперед вбурился в середину сваленных в углу почтовых мешков и торопливо заснул и видел длинный, во всю ночь сон: незнакомая девушка зазвала его к себе, в темное холодное помещение и начала угощать церковным вином — кагором, он спросил ее: кто ты? почему у тебя так темно и холодно? Она молча пожала плечами и вышла, а он осмотрелся и на столе, рядом с бутылкой увидел открытую тетрадь. Он сразу ее узнал, это был его юношеский дневник. Он посмотрел на исписанную его почерком страницу и сразу понял, кто эта девушка. Шестнадцатилетним пацаном он работал на заводе в ночную смену, помощником у болезненной маленькой женщины. Однажды, часа в три ночи, она вдруг повернулась к нему и со слезами на глазах сказала: «Я ведь сейчас секунды на три заснула! И сон видела: доченька моя умершая мне приснилась... Говорит — мама, шубку мою, смотри, не продавай! Я ее изношу!.. — А я открыла глаза и плачу: как же ты ее износишь, деточка, ведь ты же мертвая!». Он сочувствующе кивнул, а придя домой, записал сон про умершую девочку в свой дневник. Туда он собирал разные поразившие его случаи, мысли, сны, но тетрадь потом пропала при суетливом нервном переезде в военное время. Он сидел в комнате девушки и чего-то ждал, и тут в дверь застучали требовательно и часто. Он открыл щелястую, сочащуюся по низу ледяным ветром дверь. На пороге стоял его бывший начальник Федор Яковлевич Гогонов, по слухам — недавно расстрелянный, и сердито смотрел на лежавшую на столе тетрадь. Федор Яковлевич быстро вошел в комнату, схватил тетрадь и, стоя уже на пороге, пролистал ее. Покачал головой и поднял указательный палец вверх: «Новое распоряжение поступило от учетно-счетного отдела. Сны необходимо тоже протоколировать и контролировать! Будешь теперь и сны собирать!» Дальше — он уже шагал по коридору, едва поспевая за быстро удаляющимся товарищем Гогоновым и отчаянно выкрикивая в зыбкую, еле видную в пепельном сизом мареве спину начальника: «По какой методике контроля и учета — сны собирать, Федор Яковлевич, где инструкции получить?!» Товарищ Гогонов внезапно остановился, хватил ногой по ближайшей двери и вошел в комнату. На каменном полу лежала высохшая трехглазая — с двумя маленькими закрытыми запавшей сморщенной кожей и большим открытым круглым глазом во лбу — татуированная мумия. Товарищ Гогонов склонился над ней и сказал: «Теперь смотри, Пронозин, внимательно. Вот все тебе инструкции — устным секретным спецпакетом, в моей наглядной передаче». Федор Яковлевич вытряхнул из кармана красные резиновые перчатки, натянул их и ловко просунул два пальца правой руки в глаз на лбу мумии. Пронозин нагнулся, запоминая последовательность движений, и увидел, что во лбу высохшего трупа вовсе не свирепый сумрачный открытый глаз, а понятное, строгое и неотвратимое, как игольное ушко для каната — убойное отверстие, куда давным-давно рухнула жизнь этого густо исколотого человека.