Едукарь - Коллектив авторов - Страница 83

Он никогда не думал, что так скоро сможет снова обрести ее, свою ненаглядную частичку, необходимую ему, являющуюся смыслом всей его уже угасающей жизни.

Его поразило, что она вернулась немного другой, повзрослевшей, утонченной, открытой, именно такой, какую мечтал он видеть с самого ее рождения. Она жаждала его внимания так сильно, так страстно, будто хотела прикосновениями впитать, вытянуть, выдавить все его внутренности, отскоблить его изнанку до основания, а все, что останется, отжать изо всех сил, как никчемную серую тряпку, собирая последние капли его погибающей сущности. И он готов был отдать себя, исчезнуть ради нее, только поначалу испугался, замешкался, но ее сладкое, пахнущее леденцами внимание околдовывало его раскаленный мозг, укутывало, как огромным пуховым одеялом, завораживало, усыпляло, убивая последние страхи.

Последним ее страхом оставалось то, что отец не узнает ее, ведь она так изменилась. Но и это было напрасно. Он стал заботиться о ней сразу, как только увидел, распустив над ее плечами свои огромные теплые крылья. С каким интересом он заглядывал в ее глаза! Она знала, что только в них он может прочитать, как она жила без него, как ждала, как печалилась, как надеялась... Ей так хотелось быть еще и еще ближе, перешагнув пределы физических возможностей, уменьшиться, просочиться к нему внутрь или, обнимая его, прирасти, прилипнуть, став навсегда единым целым. Она так боялась, что он опять уйдет, пропадет, оставит ее снова отсиживаться на краю этой страшной пропасти.

Страшной пропасти больше не было, как не было и его, того опустошенного, одинокого. Теперь он неустанно занимался своей принцессой, обучал ее своему ремеслу, возил на модной черной машине, покупал различные маленькие подарки. Иногда ездил с ней кататься на лошадях, летать на маленьком самолетике. Только ему казалось, что она иногда становилась другой: не карамельной, не сладкой, а колючей, холодной. Как будто на самом деле девочки было у него две...

Вскоре она узнала, что девочек у папочки две — она и еще одна, почти такая же, только чуть младше, чуть роднее, чуть ближе к нему. Она не понимала, как он мог так обидеть ее, предать, отнять у нее часть своего внимания и отдать ей — ненужной, никчемной, неуместно стоящей между ними. Ведь та не ждала его долгие годы, не тосковала, не мучилась, не стояла на краю той ужасной пропасти и совсем не заслуживала его любви.

Его любви хватило бы и на двух дочерей, но он знал, что судьба подарила ему только одну, и никак не мог признаться себе, что та, которую он так любил, не являлась ею. Он не хотел, не мог, не смел отдавать себя никому, кроме той, что так долго ждала его. Разум его пытался безуспешно разделить девочек, оттянуть подальше ту, что не была его кровиночкой, но сознание не хотело отпускать ее, и любовь стала разрастаться еще сильнее, переходя границы родственной привязанности. Он совсем запутался, погряз в трясине сомнений, измучился, истерзал свое и без того уставшее сердце...

Ее сердце забилось в два раза сильнее, когда она впервые увидела вторую папину девочку. Он остановил машину, та вышла, непринужденно захлопнула дверцу и проследовала вдоль дороги, уложенной тротуарной плиткой. Как больно защемило в тот момент где-то под ребрами, как сдавило виски, как сильно стиснулись зубы. Она ненавидела весь мир, всю вселенную, всю эту девушку с головы до ног. Мысленно она уже подбегала к автомобилю, хватала своего ненавистного двойника за белокурые волосы и била, била что есть силы об капот головой, потом отбрасывала в сторону на влажную, холодную газонную траву, толкала в бок ботинком, пачкая свежей утренней грязью ее серый плащ... От этого боль постепенно утихла, и она, сделав глубокий вдох, достала из кармана телефон и набрала его номер. Затем подошла к машине, открыла дверцу, устроилась поудобнее на сиденье, которое еще хранило тепло ушедшей. Только тогда все было на своих местах: ее машина, ее место, ее папочка, ее судьба... и не было между ними ничего лишнего, никого лишнего.

Лишним был кто-то один. «Танго втроем», — думал он про себя, продолжая не делать выбора. Он не хотел такого выбора. Утром забирал из дома одну девочку, посреди дороги высаживал, обменивая на другую, и ему казалось, что это почти одна и та же, только за время езды оттаявшая, потеплевшая, повкусневшая. Теперь он все делал для доченьки так, будто это предназначалось любимой девочке. Все только для нее, во имя нее. Когда покупал дочери что-то из одежды, всегда мысленно примерял на ту девочку, из обуви — так же. Украшения, безделушки, подбирал только под ее личико, под цвет кожи, под тонкие запястья, желая наслаждаться видом сверкающих камешков на милых руках, на длинных пальчиках, на изящной шее, но, подарив, наблюдал все это не на ней, а на дочке. Вновь был недоволен собою, своей ошибкой, расстроен собственным бессилием, несправедливостью, вечной обделенностью самого любимого им человечка. Он постоянно будто бы отправлял посылки по неправильному адресу, посылал письма в несуществующие города, покупал билеты не на те поезда, не находил правильного пути, чтоб донести до нее свою огромную любовь, которую он тащил за собой, словно в рюкзаке, который вот-вот треснет по швам от пополняющих его каждый день все новых и новых эмоций.

Все новые и новые эмоции посещали ее день ото дня. Чтоб отвоевать его у дочери, она готова была на многое. Она старалась изо всех сил быть милее, нежнее, покладистее, заботливее, податливей, но почему-то вознаграждения за все это получала всегда другая. Будто папочка постоянно путал их, перемешивал. В какой-то момент, отчаявшаяся, она уже повернула назад, к тому обрыву, только он постоянно окликал ее, дергал то за руки, то за одежду, то за нервные окончания, разворачивал, давая понять, что она необходима ему. Ее просто выворачивало наизнанку при его появлении, безумно хотелось понять, что еще нужно сделать для того, чтобы он стал принадлежать ей полностью!

Он хотел принадлежать ей полностью, каждой своей клеточкой. Только куда ему было девать все остальное? Легче было избавиться от нее одной, обманом заманить к тому обрыву и легонько подтолкнуть к краю пропасти. А как же его мир? Снова превратится в черно-белое кино? Ведь это она, появившись, как будто вдруг достала из сумочки акварель, кисти и раскрасила все его существование в яркие цвета, потом усыпала блестящими чудесными стразами и наполнила легким ароматом ванили. Она вдохнула в его усохшие легкие свежесть, расправила увядшие мышцы, отрезвила затуманенную голову. Разве он имел право отпустить ее? Нет, он был просто обязан ей, жил ею, дышал ею, спасался ею. Ее лучезарную улыбку он будто пластырь прикладывал к душевным ранам, и они зарастали, оставляя лишь тонкие еле заметные рубцы. С каждым днем он продвигался в ее глубину, проваливался в черную дыру ее сознания, путался в хитросплетении ее мыслей, все дальше уходя в дебри этой загадочной непростой игры. Ему иногда становилось даже слишком жарко от ее чувств, как от летнего зноя, и тогда он пытался хоть на минуту забыть о ней, вернуться в одинокую зиму своего прошлого. Он долго подыскивал там то, с чем можно сравнить ее, с таким нежным, невинным, нетронутым. Может, поэтому он впервые в жизни так ждал первого снега.

Когда выпал первый снег, она проснулась рано, посмотрев в окно, погрустнела. Она любила зиму, метель, морозы, но в этот раз ей стало как-то печально. Хотелось скорее увидеть папочку, казалось, что он замерзает без нее.

Он замерзал. Замерзал, потому что долго не видел ее. А когда она пришла, сразу же оттаял, разгорелся, распылался. Его бросило к ней навстречу, и он, опаленный собственным пламенем, так боялся обжечь ее.

Обжигаясь об его воспылавшую от недолгой разлуки любовь, она ехала с ним в машине домой по дороге, слегка припорошенной белыми хлопьями. Она и сама горела как факел, испепеляя его, уже почти сгоревшего от собственной страсти.

Их огненные сердца вдруг потянулись друг к другу с непреодолимой силой, переплетаясь языками пламени, и они обоюдно уверенно взявшись за руки, перепрыгнули в один миг через витой заборчик морали, оградку нравственности, маленькие бордюрчики запретов и оказались наконец сплетенными в единое целое, с большим удовольствием воплощая свои давние надоевшие до смерти мечты.