Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 9

— Как ты, Мухаммад-и Дилшуша? Все кончено. Вот все и кончено. Вставай. Идем.

Он тихо встает и отвечает:

— Да, все кончено… Возьми меня за руку. Идем.

Ангел повинуется, и, точно два голубя, которых выгнал из леса свирепый ветер, они устремляются в неведомое сквозь пыль стеклянной смерти — смерти, в холодную пыль которой мы все позже канем. Смерти, часть которой навеки останется неведомой и сокрытой, которая грозным образом сливается с иными горькими истинами этой истории.

5

Когда я спросил его, где Сарьяс-и Субхдам, он негромко ответил:

— Умер… Сарьяс-и Субхдам умер.

Я не отступился:

— Я хочу знать, как именно он умер. Я имею на это право.

Он в ответ лишь заметил, что еще вернется и тогда у нас будет время обо всем поговорить.

Я не надеялся увидеть Сарьяс-и Субхдама, потому что был уверен, что никогда не выберусь из пустыни. Я ничего не знал о мире вовне, однако чутье подсказывало, что с момента моего заточения разразилось бесчисленное количество войн и погибло бесчисленное количество людей. Вряд ли ребенок, лишенный и матери, и отца, мог уцелеть в этом безжалостном мире.

После того как я заговорил про Сарьяс-и Субхдама, Якуб-и Снавбар на несколько долгих дней оставил меня одного. Если не считать немногочисленных коротких прогулок по гостевому дому, я почти ничем не занимался. Не было у меня ни малейшего желания далеко забредать, не было ни малейшего понятия, куда можно пойти. Иногда по вечерам я бродил среди деревьев, вокруг прудов, пересекал потоки, но никуда не попал. Странное дело, но природа внушала мне страх. Я не мог выносить гомон птиц и тосковал по эху пустыни. Крики, что долетали из песка, были более привычными. Собрав волю в кулак, я каждый раз все дальше заходил в лес, но лес казался бескрайним, деревья будто передавали меня из рук в руки. Я решил, что дом возведен в центре огромного лабиринта, устроенного по столь сложным законам геометрии, что, попав туда, уже не выберешься. Настал день, когда я решил отправиться на разведку, но лишь бесцельно проблуждал в какой-то роще. Я словно сам отказался от своей свободы.

Существуют два положения, в которых человеку не нужна стража: если свобода во внешнем мире утратила для него смысл и если он чувствует себя свободным в темнице. Я не понаслышке знал оба этих состояния. Был момент, когда мне казалось, что свобода вовне уже ничего не стоит, в другой момент мне казалось, что я и в тюрьме совершенно свободен. Те же ощущения возникали, когда я бродил среди деревьев в окрестностях гостевого дома. Для меня свобода более не заключалась в том, чтобы куда-то ехать, видеть другие города, людей, страны. Эта свобода умерла за двадцать один год в заточении. В камере, в своем укрытии, я думал про самые разные виды света и тьмы и сам с собой разговаривал вслух. Мне был знаком один-единственный голос — мой собственный. Сдается мне, что те, кто разговаривает сам с собой, постепенно становятся узниками собственных голосов. Впоследствии только история Сарьяс-и Субхдама смогла освободить меня из этих оков.

Якуб-и Снавбар вернулся через несколько дней (вы уж меня простите: я утратил всяческое чувство времени и не вел счета дням и ночам). Когда он наконец вернулся, оказалось, что с прошлого посещения он постарел. Начали мы с той точки, в которой остановились.

После короткого обмена приветствиями он произнес:

— Сарьяс-и Субхдам умер. Как именно, не знаю, но это так. Мне очень жаль, что и его смерть тоже была сложной и необъяснимой. — Он опустил ладонь на один из многочисленных блестящих хрустальных предметов в комнате. — Когда и где он скончался, я не знаю. Промежуток времени, в который его не стало, не вычислить. Ты можешь сложить все двадцать лет и один год твоего заключения в гроб и отшвырнуть в сторону. В этих годах ничего, кроме смерти. Я не могу объяснить ни одной из смертей, не могу объяснить ни одного из рождений, в них во всех нет никакой логики. Могу только тебя заверить — он жил и умер не один. Вокруг были другие люди — но не думай, что от этого легче. Вовсе нет. Я точно не знаю, кем они были и как выглядели, но они почти все мертвы. Я ни в чем до конца не уверен, потому что откуда же, это невозможно. Все так перепуталось, что никто уже ни в чем не уверен, это как шахматная партия, причем ты не можешь с точностью сказать, какими играешь фигурами, потому что они все вдруг делаются белыми или черными, пойди пойми, какими ты можешь ходить. Нет, Музафар-и Субхдам, не ищи ответов. Я единственный, кому ведомы почти все истины, но даже я не могу ничего тебе сказать. Нет у меня объяснений, и ты не сомневайся, я никогда себе этого не прощу. Музафар-и Субхдам, друг мой, мы с тобою глубоко погрязли в грехе тех дней. Но ты не сомневайся: он умер. Где, когда и как? Не спрашивай, я тебя очень прошу. Я не знаю.

Все это звучало точно некая хитроумная загадка. Я спросил:

— А что это за «они»? С кем вместе он умер?

— Вместе с теми, что были такими же, как и он, со своими друзьями. С теми, кто умер в то время. — Он помолчал, на лице показалась сокрушенная улыбка. — Сверх этого я ничего не могу тебе сказать. Мне нечего тебе больше дать. Только ты — если бы ты был тогда со мной — сумел бы во всем разобраться до конца. А знаешь ты об этом или нет — это ничего не меняет, решительно ничего. Главное — чтобы ты не следовал тем же путем. Именно ради того, чтобы этого не случилось, ты здесь и находишься. Давай по-иному проведем старость, ты и я, пусть у нас будет старость двух мужчин, посвятивших себя мудрости и размышлениям. Я привез тебя сюда, чтобы ты заново вступил в жизнь из другой точки, которая никак не связана с прошлым, не соприкасается с настоящим, с повседневностью, смертью, революцией и политикой. Выслушай меня, друг мой Музафар-и Субхдам: я хочу, чтобы мы с тобой оба прошли через другие ворота. Ты — единственный человек, оставшийся за пределами нашего времени. Ты не сидел в тюрьме — ты спасся от грязи тех окаянных дней, точно вмерзнув в снег, точно закрывшись в золотом ларце. Я мог еще десять лет назад выпустить тебя на свободу, обменять на офицера высокого звания. Был момент, когда в нашем распоряжении были сотни таких офицеров. После победы революции в плену у меня оказались тысячи рядовых, офицеров и военачальников. Я мог тебя обменять без всякого труда, но мне пришлось бы привести тебя обратно в политику, в трясину повседневной жизни. Пришлось бы привести туда, где перед глазами у тебя оказалась бы житейская грязь, и тогда ты забыл бы все то, чему научился в пустыне. Немало пришлось мне потратить денег, прежде чем я выяснил, что ты живешь в пустыне отшельником. Если бы тебя выпустили, для тебя не нашлось бы подходящего места. Мне пришлось бы продать тебя слишком дешево — тебя, бесценный самоцвет. Пришлось бы снова кинуть тебя в гущу борьбы, борьбы, которую затеяли я и другие, не могли не затеять. Ты — редкостный слиток золота из времен чистоты. Ты — единственный, кто не совершил ничего дурного, не обидел даже птицу, не принял участия ни в одном противостоянии. Нас борьба превратила в орду чудовищ. Борьба, борьба, снова борьба. Борьба утром, борьба в полдень, борьба вечером. Нет, не думай, что я и тогда не обдумывал возможности твоего освобождения. Но даже когда все уже было готово, в ту ночь, когда я должен был подписать документы на твой обмен, я дрожал всем телом. Не существовало тогда места, где можно было бы сохранить твою чистоту. Ты, как ребенок, не сознавал собственной непорочности. Если бы я тогда вернул тебя обратно, с тобой случилось бы то же, что и с другими, ты бы вслед за ними сбился с пути.

Я был разочарован.

— Так вот оно как! Ты мог меня спасти, но сидел сложа руки. Я мог бы не гнить двадцать один год в пустыне, но ты меня бросил. Пустыня превратила меня в песок, голый песок, и ничто уже не вернет мне цельности.

Он ответил:

— Нет, тогда я не мог тебя спасти. Спасти человека — одно, освободить из тюрьмы — другое. Освободить я тебя мог, мог вернуть сюда, но ты не один из нас. Возвращение к нам не принесло бы тебе ничего, кроме зла. Тебе необходимо было жить в одиночестве. Не знаю, понимаешь ты меня или нет, но ты должен жить в одиночестве. Знаю, фраза жестокая. Свобода обошлась тебе в непомерную цену, но, если отправим тебя к остальным, мы все потеряем.