Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 8

Кровотечение не останавливается. Той ночью он не возвращается домой, вместо этого, несмотря на раны в груди, отправляется на один из многолюдных приемов у Сулейман-и Гевреяна. Прием у могущественного политика, там так и кишат министры, генеральные директора и новые рыночные бароны. Поначалу охрана его не признает, но он поясняет:

— Я его сын. Сын Сулейман-и Гевреяна.

Молодой человек перепачкан кровью, вымок насквозь, едва стоит на ногах. Лицо мертвенно-бледное. Когда Сулейман-и Гевреян наконец приглашает его войти, он его не узнает тоже. Этот юноша совсем не похож на его сына со стеклянным сердцем. Это какой-то болезненный хилый парнишка с запавшими глазами, за которым тянется кроваво-водяной след, а на коврах и плитках остаются красные следы.

Войдя в зал, Мухаммад-и Дилшуша останавливается и негромко произносит:

— Вы видели, чтобы кто-то умирал вот так?

Все присутствующие знают историю одержимого тайнами юноши, который живет в двух стеклянных комнатушках, будто растение зимой в теплице. Но в этот вечер он слишком изранен, разбит и никому не внушает страха. Они сажают его на стул, снимают с него одежду, меняют на чистую, накладывают свежую повязку на ранку в его сердце, вытирают досуха. А он не прекращая повествует о смертоносной любви, зародившейся в бурю. Упоминает имена двух девушек, о которых не слышал никто из присутствующих мужчин. Вечер необычайный — о таких рассказывают истории.

Икрам-и Кев[10] тоже там — рослый мужчина в офицерском мундире, хотя никакого звания у него нет; человек тихий, но предприимчивый. Он единственный остается с Мухаммад-и Дилшуша и его отцом до самого утра. На заре, но до восхода солнца, в краткий промежуток между призывом к утренней молитве и мигом, когда муэдзин снова отправляется спать, отец Мухаммад-и Дилшуша Сулейман и Икрам-и Кев отправляются на синем автомобильчике просить руки девушки. Так рано утром, пожалуй, еще никто никогда не просил ничьей руки!

Дверь открывает мать девушек, крошечная перепуганная женщина, которой дочери крутят и вертят как хотят. Сулейман-и Гевреян и его спутник тихо заходят в дом и садятся на стульчики. Кто-то только-только зажег масляную жаровню, в комнате все еще висит первый дымок. Входят обе девушки, с усталыми глазами, обе в белом и с шалями на плечах, как будто вернулись с тайной вечеринки. Нечто загадочное — почти магическое — повисает в воздухе, когда они невозмутимо приветствуют гостей.

Сулейман-и Гевреян начинает тихим голосом:

— Я отец Мухаммад-и Дилшуша. Я пришел вам сказать, что Мухаммад умирает. Умирает не от ненависти или предательства, но от любви. Как по мне, любовь не стоит того, чтобы ради нее умереть. Не привык я видеть, чтобы вокруг умирали от любви. Я всю жизнь имел дело со смертью и вел дела с людьми, которые так или иначе занимались тем же самым. Так что теперь причина смерти моего сына мне кажется странной. Я и вообразить себе не мог, что любовь способна довести до смерти. Я хочу знать, которая из вас Лавлав-и Спи.

— Я, — говорит Лавлав-и Спи, вставая в полный рост.

— Ты, безусловно, красавица, но мне не по душе, когда человек умирает вот так, в таком унижении. Я хочу, чтобы ты вышла за моего сына, тогда он останется жив.

Лавлав-и Спи невозмутимо садится и произносит негромко, но твердо:

— Простите, но я не пойду замуж.

Сулейман-и Гевреян встает и неожиданно печальным голосом произносит:

— Если бы речь не шла о жизни и смерти, никто не стал бы наносить визит в такой ранний час и просить руки девушки. Ты имеешь полное право отказаться. Воистину. И нет у меня над тобой никакой власти, я не могу тебя принудить. Я знаю, сколь странно выглядит это предложение руки и сердца. Оно лишено всякой логики! Если ты не примешь его всей душой, то пришел я зря, потому что знаю: раз ты не в силах заключить в ладони птицу любви, которую он послал тебе от всего сердца, всё втуне. О дочь моя, я бессилен. Когда бы речь шла о чем-то другом, я бы, разумеется, смог что-то сделать. Если бы речь шла о наступающей армии, я остановил бы ее силами нескольких бравых молодых бойцов. Если бы речь шла о горном пике, я бы на него взобрался. Но речь не об этом. Тебе я могу сказать одно: он сын мой, и он умирает из-за тебя. Подумай об этом. Ты ведь понимаешь, что времени в обрез? Что мы ведем неравный бой со временем, неравный и мучительный, злой и несправедливый.

Он встает и подает знак Икрам-и Кеву, который, несмотря на свою великанскую стать, встает тоже.

— Нам остается одно: умолять вас. Это единственное, что нам остается, дамы.

Лавлав-и Спи повторяет тихим, едва слышимым голосом:

— Я не пойду замуж… Я никогда не пойду замуж.

Утро очень холодное. Двое мужчин выходят из дома в слезах. Сулейман-и Гевреян уже давно не плакал, но он знает, что сыну его суждена бессмысленная смерть. Чем больше пройдет времени, тем сильнее будет разбиваться сердце Мухаммада. В то же утро они отводят его обратно в стеклянный дом. Врачи не понимают, что у него за недуг. Он засыпает у себя в постели, кровотечение не унимается. Ему снится гранатовое дерево на вершине дальнего пика. Поздно вечером он велит гостям и сиделкам уйти, убеждает их в том, что ему лучше, что можно за ним больше не ухаживать. Спускается ночь, ему важно многое понять перед смертью. Он хочет разгадать тайну своей неразделенной любви. Поднимает голову и осознает, что даже последние мгновения его жизни наполнены неукротимой тягой к постижению сути.

В ту ночь он бледным призраком возвращается к порогу девушек. Как всегда, без всяких усилий проникает к ним на двор. Видит их у окна, ловит их печальные бледные взгляды, а сестры холодно смотрят на него из окна. Он умоляет их открыть окно, поговорить с ним. Они повинуются. Лавлав-и Спи произносит печально:

— Мухаммад-и Дилшуша, прости меня. Под вон тем гранатовым деревом лежит листок бумаги. Возьми его и уходи. Возьми его. Оставь нас в покое, уходи прочь.

Под гранатовым деревом Мухаммад поднимает голову и видит луну. При свете луны ему становится ясно, что он стоит под деревом из своего сна. И тут до него долетают звуки далекой дивной музыки, музыки звезд и их сияния, той самой музыки, которая с детства сопровождала все его сны. Он закрывает глаза, и ему становится ясно, что это гранатовое дерево — лишь зеркальное отображение другого. Тут он находит письмо, копию давней клятвы, которой обменялись сестры, адовой клятвы, и нет такой силы, что позволит эту клятву нарушить. Читая строчку за строчкой, Мухаммад лишается последних сил, с каждым словом трещины в сердце расширяются, с каждой фразой сердце его превращается в щепотку праха, его стеклянный мир разбивается, стеклянные стены его дома превращаются в осколки.

Он перечитывает клятвы, и кровь хлещет из сердца все сильнее. Истекая ею, он бредет по переулкам. Его видят — призрак посреди улицы, одна ладонь прижата к сердцу, в другой стиснуты клятвы. Никогда доселе не видели мужчину, у которого кровь бьет из сердца, точно вода в роднике, но он еще в силах идти и читать. С каждым шагом его стеклянный дом разрушается, стеклянная мебель падает, обращается в пыль. Подойдя к дому снаружи, он оказывается в облаке пыли. С каждым толчком крови от сердца откалывается кусок, а от стены — фрагмент, превращаясь в осколки. Ключи у него в руке становятся мягким белым порошком, ларец с тайнами рассыпается в пыль. Мухаммад ложится в постель, держит свое сердце. Видит над головой ветви гранатового дерева. Слышит звон бьющегося стекла и понимает, что смертоносную пыль уносит ночной ветер. Закрывает глаза, слышит прощальный рев стеклянного неба — и оно обрушивается у него над головой, превращаясь в плотную пыль, которую тоже уносит ветер, а потом она оседает на землю.

Он снова поднимает голову и видит ветви гранатового дерева, того, под которым хотел умереть. Протягивает руку, дотрагивается до вымышленных ветвей на вершине, ветвей, которые разрастаются в его предсмертном сне. Вдалеке из глубин неба нисходит ангел. Прежде чем ангел, подлетев, берет его за руку, он в последний раз погружает руку в кровь, что хлещет из сердца. Дом разрушен, клятвы выпадают из руки Мухаммада, их уносит ветер. И в тот же миг ангел с улыбкой берет его за руку и произносит: