Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 57

В ту же ночь я спрятал три граната там, где их не смог бы отыскать никто. Сыновьям старика они уже не понадобятся. Они предназначены для жизни, для живых. Клянусь Аллахом, Музафар, я помню все так, будто это было вчера — темные ночи в разгар революции, когда я шел и доставал гранаты, чтобы на них посмотреть. Все наши пешмерга готовы были пожертвовать собой. Они поклялись умереть. Эти гранаты надежды я получил из рук старика, который хотел, чтобы память о его сыновьях жила вечно. Я не хотел отдавать гранаты тому, кому скоро суждено умереть, погибнуть в бою. Я хотел отдать их тем, у кого вся жизнь впереди. Но в моем окружении не было никого, кому не грозила бы смерть! Я не мог никому открыть подлинное значение этих гранатов: символов вечного братства трех мужчин, которые никогда не расстанутся. О, Музафар-и Субхдам, я не хуже твоего знаю: нет ничего мучительнее, чем потерять чей-то след. В ту ночь, когда Сарьясы появились на свет, они будто бы специально родились для этих трех гранатов. Понимаешь меня? Гранаты как будто бы изготовили именно для них.

Я прервал его:

— Но в результате ты отдал гранаты детям, которых потерял, — а они тебя; ты потерял их след, они потеряли след друг друга.

— Помолчи! — Он повысил голос. — Помолчи, Музафар-и Субхдам. Дай мне рассказать тебе начало истории. Я единственный на земле, кому оно известно. Не порти мне миг, которого я ждал всю свою жизнь. — Он помолчал, выпил воды, набрал в грудь побольше воздуха и продолжил: — Ты прекрасно знаешь, что ты отец одного из Сарьясов, но только одного. Полагаю, ты даже не задумывался, кто отец двух других. Меня не обманешь. Я уверен: ты никогда не задавался вопросом, какой бессердечный человек способен бросить двоих сыновей на произвол жизненных бурь. Не задавался, потому что считал, что никогда не узнаешь ответа, и даже если у тебя возникали подозрения, ты не мог их подтвердить. А я скажу тебе правду: двое других — мои сыновья, мои незаконнорожденные дети. Теперь ты понял? Незаконнорожденные дети тех темных революционных ночей, которые я провел в объятиях разных женщин в высокогорных деревнях. Не будь этих женщин, революция стала бы моей погибелью, — ты как думаешь, что позволяло мне оставаться живым в горах? Дыхание во мне поддерживали те ночи, когда я тайно покидал базу, и никто не знал, куда я направляюсь. Ночи, в которые — неважно, в какой части страны я оказывался, в какой деревне, — всегда находилась женщина, готовая со мной переспать. В противном случае я потерпел бы поражение.

Он говорил, а вокруг стояла полная тишина. Слова его явно шли от сердца. Никакого движения: воздух неподвижен, занавески обвисли, даже цветы и листья в вазах затаили дыхание. Он не лгал. Он будто бы отдал приказ, чтобы мир замер, чтобы в тот вечер не звучало ничего, кроме правды — правды, которая вернет покой в его душу и его мир. Тяжело закашлявшись, он вскинул руку, словно недужный фараон.

— Они были моими сыновьями, моей кровью, плодами темных ночей, о которых ведомо было только мне, Аллаху и моей любовнице. Др сегодня никто не проник в их тайну. Слушай, Музафар-и Субхдам, и не грусти: почти все их тайны уйдут со мною в могилу. Без тайн жизнь превратилась бы в гигантскую бойню, семьи бы разрушались, армии терпели поражение, люди покрывали себя позором. Я всю жизнь боготворил тайны, всегда. Всегда. Едва ли не главными моими тайнами были два Сарьяса. Я их отец. Мать их была вдовой крестьянина. Я знал, что от наших с ней встреч могут появиться дети, двое незаконнорожденных сыновей, которых я совсем не хотел приводить в этот мир. Так оно всегда, таковы все революции. Из их чрева неизменно появляются никому не нужные дети. Мать их умерла в родах. Я был ее единственной повитухой. Я отнес ее в пещеру высоко в горах, поближе к Богу, подальше от земли, чтобы никто не проведал про этих детей. Появись хоть единственный свидетель, я вынужден был бы оставить революцию и уступить место вождя тем, кто и так тянул руки к моему горлу. Мне пришлось бы бросить мой народ, а его без меня разбил бы паралич. Слушай, Музафар, слушай тайну, которой двадцать один год от роду. Глубокой ночью я отнес эту женщину в дальнюю пещеру, подальше от своих соперников и от когтей ее родни. Потому что я ее любил. В противном случае бросил бы умирать. Но я ее не бросил, пока она не разрешилась двумя мальчиками при свете чадящей керосиновой лампы. Она умерла в муках. Музафар, друг мой, я прошу, пойми меня. Пойми, какой страх и боль терзали меня в ту ночь. Представь себе, что на руках у тебя два младенца, причем незаконнорожденных, и мертвая женщина, а сам ты весь пропитан кровью и страхом. Я запеленал новорожденных и похоронил их мать в пещере, которую никто никогда не найдет. Это останется тайной, которую никто никогда не раскроет, подобно великим тайнам этой страны, которые мы складываем в темный ларец, а потом захлопываем крышку. Я предупреждал тебя, я молил тебя не вдумываться в то, что лежит на дне глубокого океана, не доискиваться смысла мифа, который ты никогда не постигнешь. Ты меня не послушал. Пренебрег моими предостережениями. В ту ночь я похоронил свою возлюбленную под звездами, и никто на всей планете этого не заметил. Я попрощался с ней и спустился в долину с двумя младенцами. Ты ведь знаешь, которая это была ночь, да? Ночь ровно через месяц после той, когда мы с тобой попали в западню и попрощались. Твое имя тогда имело определенный вес среди сторонников революции. Я оставил твоего Сарьяса в деревне, в семье сторонников партии.

Никто и подумать не мог, что двое других мои сыновья. Я нес их в ночной тьме, содрогаясь подобно дьяволу — я и был дьяволом. Я не мог просто бросить их среди скал. Они были моими сыновьями, я должен был их узнать, увидеть, осмыслить их существование. Я не мог просто бросить их, оставить у входа в мечеть. Да, все примерно этим и кончилось, но я все замыслил иначе — уверяю тебя, у меня были определенные виды на этих незаконнорожденных детей. Понимаешь? Я не могу изменить эту жизнь. Я вождь, не бог. Вожди могут менять только мечты. Субхдам, ты просто не понимаешь. У этих мальчиков, моих сыновей, были собственные мечты. Нет ничего мучительнее неспособности истолковать мечты собственных сыновей.

Казалось, он обращается к собственной тени в пустой комнате. Он утер губы и продолжил:

— Давай я расскажу тебе историю в другом порядке. Они тогда все знали, что после тебя остался сын, что на момент пленения ты только что стал отцом. Они знали, что мальчика зовут Сарьяс — у него необычное имя и необычный отец. Когда я стоял, дрожа на ветру, в глубине моего сердца раздался голос: этот младенец, лишенный семьи, так же одинок, как и двое моих новорожденных мальчиков. У всех троих нет матери, все они лишены отца, все они совершенно бесприютны в этом мире. Скажи, Музафар, что могли мы — отряд горцев — для них сделать? — Он глубоко вздохнул и выкрикнул: — Позор мне! Я придумал единственный способ их спасти: дать всем троим одно и то же имя, чтобы тайна их не затерялась среди иных тайн, а попросту исчезла бы навсегда. Сам я потеряю их след, но связывающая нас всех нить не порвется. Мне было очень жаль, что у меня нет иного выхода. Позор мне!

К этому моменту он уже плакал навзрыд.

— Я не думал, что выживу и смогу их спасти. Им предстояло спасаться самостоятельно. В ту ночь, когда я достал стеклянные гранаты, заседлал коня и отправился к Са-и Джалал-и Шамсу, я прекрасно знал, что ни ты, ни я не сможем их спасти: это не в наших силах.

Он слегка успокоился.

— Пусть тебя, Музафар-и Субхдам, не пугают мои крики и стоны. Мне та история и сейчас кажется невыносимым кошмаром. Все трое были одним. Нужно было дать им одно и то же имя, причем твое, чтобы если им когда-то захочется чем-то гордиться, они могли бы гордиться тобой. Всех их нужно было назвать Сарьясами и увезти в три разные стороны, чтобы они жили в трех разных краях и звались не ублюдками, а сыновьями Музафар-и Субхдама. Три их разных истории на самом деле были одной. Я должен был убедиться, что никто не проникнет в их тайну. Будь проклят тот, кто первым отправился раскрывать эти тайны. Горе ему, и да поразит его смерть. Всемогущий Аллах, я должен был их разделить, чтобы меня не вывели на чистую воду, и если бы кто спросил, кто такой Сарьяс, мне не было бы нужды упоминать собственных незаконнорожденных сыновей, а вместо этого я назвал бы имя узника, который даже в темнице мужественно сражается с оккупантами. Ни единая душа в мире не знала, что на свете существуют три Сарьяса, ни единая, кроме нас с Са-и Джалал-и Шамсом. У меня была мечта, Музафар-и Субхдам. Свидетелями истины должны были стать стеклянные гранаты и имена мальчиков. Им всем дали одно и то же имя, чтобы они смогли понять: они — один человек, одно создание, всем им выпали одни и те же страдания, все они вырастут в одном аду, познав одно и то же злосчастье. Они должны были знать, что для меня все они одинаковы, как будто все они мои сыновья. Я уже знал, что им предстоит расти без тебя и без меня, что мы никогда не воссоединимся. Музафар, ты, почитай, умер, но они трое в один прекрасный день должны были узнать, что для меня все они одинаковы, что все трое вырастут, проживут жизнь и умрут в мире, которым я правлю. — Он умолк ненадолго, потом добавил: — Их судьбы сложились похожим образом. Дав им разные имена, я бы солгал.