Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 56

К нему меня отвезли поздно вечером. Он лежал в затемненной комнате, где витал запах смерти. За несколько месяцев, что я его не видел, он сильно постарел. Лежал, завернувшись в одеяло, на просторной царственной постели, в дорогом халате. Холодно не было, но он, похоже, промерз до костей. Он запер все двери, и у меня сложилось впечатление, что он до смерти боится даже собственных охранников.

Увидев меня, он сел в постели, приняв позу, исполненную достоинства.

— Ты здесь, Музафар-и Субхдам. Я боялся, что ты не появишься, что они тебя не найдут.

В голосе его звучал не гнев, а смирение. Годами мы оба были еще не очень стары, но выглядели стариками, которые сошлись обсудить какой-то важный вопрос.

Ни он, ни я не знали, с чего начать. Некоторое время безмолвно друг друга разглядывали. Он так постарел, что я с трудом узнал в нем человека, который той давней темной ночью бросил меня одного.

Я подошел к нему и произнес:

— А ты сильно состарился, Якуб-и Снавбар.

Он стиснул мне руку.

— Я тебе говорил, что по земле распространяется зараза, неведомая смертельная болезнь, помнишь?

— Верно. Я помню, что ты мне это говорил.

Он печально качнул головой.

— Я тебе говорил, что ты — чистое золото, помнишь?

— Верно, ты мне действительно это говорил, — произнес я увещевающе.

Он посмотрел на меня несчастным взглядом и продолжил:

— Говорил я тебе, чтобы ты не отправлялся обратно в мир, не марался в этой грязи, держал свою душу в чистоте. Вот именно, душу — непорочную душу, дарованную тебе Аллахом. Зачем ты так? Или ты не понял смысла моих слов? Зачем?

— Мы с тобой оба больны, Якуб-и Снавбар. Оба пока телепаемся. У нас у обоих много неоплаченных счетов. Очень много.

Даже в этом роскошном, едва ли не царском покое он выглядел больным на смертном одре. Часто закашливался, вытаскивал из изящного ларца лоскут цветастой ткани и вытирал губы. Когда я заговорил о наших счетах друг к другу, он осклабился — то была ухмылка старика, забывшего, как смеются. А потом, бросив на меня свой прежний взгляд — взгляд нерешительного вождя, человека, вкусившего все мыслимые плоды наслаждений, проникшего в тайну смерти и страданий, как и в тайну радостей и восторгов бытия, человека, чьи мысли сосредоточены лишь на собственном конце, он негромко произнес:

— Ни у тебя, ни у меня нет друзей. Некому нас рассудить. Некому.

— Те, кто мог бы, либо мертвы, либо в тюрьме, либо безгласны.

— То был наш последний шанс. А теперь надежды нам не осталось. Мы с тобой могли бы поселиться вдвоем в уединении, вдали от заразы и тлена. Попытались бы постичь смысл вещей. Теперь же ты знаешь всё. Знание пятнает чистоту. Человек непорочен лишь до того момента, пока не проведает про грехи друзей, а после этого на нем оседает грязь этого мира.

Я понимал, к чему он клонит. Опустил руки ему на плечи и произнес:

— Я теперь все видел, я разгадал многие тайны, открыл многие двери. Ноги мои ступали по грязи, а ты считаешь, что я это зря, что мне лучше было до конца дней дожидаться тебя в том зеленом доме?

— Если бы ты не сбежал, наши отношения могли бы сложиться иначе. Мы беседовали бы о том, в чем суть человечности и стержень жизни, в чем сущность бытия, — и ты не смотрел бы на меня взглядом, от которого мне становится стыдно. Я хотел беседовать с тобой о добре и зле, красоте и уродстве, жить рядом и обсуждать то, что лежит за гранью нашего тесного существования. Понимаешь?

Он умолк ненадолго. Я смотрел на него и молчал. Я знал: у нас много времени, чтобы все обсудить. Болезнь и слабость не притупили его острый ум, не затмили зоркость. Когда он на вас смотрел, делалось ясно: он видит то, чего вам не видно, чувствует то, чего вам не почувствовать.

Он снова закашлялся, медленно поднялся, завернулся в одеяло.

— Этот дом был зеленого цвета. Я построил его нам на старость, на те времена, когда мы устанем от земных забот и сможем там встречаться и беседовать о вечном. Там не было бы нужды говорить о политике и войне, только о жизни без них и без страданий — их неизменных спутников. Мы наслаждались бы тишиной природы. Как изумительно было бы размышлять в полном покое, размышлять, а потом умереть в полном покое. Ты лишил меня этого наслаждения. Мне страшно думать про жизнь в одиночестве. Мне страшно, что в свой смертный час я окажусь там и буду думать о смысле жизни — один.

Поняв, что ответить мне нечего, он продолжил:

— Существует лишь один вид чистоты. Один-единственный. Его источник — неспособность людей понять друг друга. Стоит им друг друга понять, и греховность берет верх.

— Якуб, — откликнулся я, — какого рода чистоту способно породить невежество? Какое знание превращает нас во врагов, лишает уверенности в себе, мешает спокойно жить и спать?

— Я говорю о знании, которое способно вернуть мне чистоту и оградить от излишнего самокопания. Мне смертельно надоело рыться в собственном внутреннем мире, Музафар. Не след человеку в конце задаваться вопросами, на которые он не смог ответить за всю свою жизнь. Прежде чем умереть, я хочу набраться сил, чтобы забыть эти незначащие вопросы. Я хочу, чтобы мы оба умерли мирно, то есть в миг приближения смерти ничего бы не искали, не терзались по мелочам. Я уже говорил тебе о покое. Почему ты тогда отказался меня понимать? Почему, чувствуя приближение смерти, люди всегда задаются мыслью о прошлом? Я хочу умереть, не оглядываясь вспять.

— Потому что, оглядываясь вспять, ты видишь там Сарьясов, — выпалил я. — И тебе страшно. Ты хочешь, чтобы между нами возникла дружба, основанная на пренебрежении прошлым, на незнании и забвении. Ты, как и все правители, хочешь сжечь свои тайны, чтобы никто не копался в них после твоей смерти. Ты, как все правители и все пророки, хочешь изгнать людей из своих мыслей. Якуб, наши с тобой пути разошлись. Мне жаль, друг, что я не смог разделить твой путь, но после двадцати одного года в заключении я не в силах пренебрегать людьми. Ты хочешь, чтобы мы оба стерли людей из памяти. Ты живешь, чтобы их забывать, я — чтобы возвращать к жизни память о них. У нас с тобою разные пути.

Он, видимо, ждал таких слов.

— Живы они или мертвы, помним мы их или нет, нам не сойтись мыслями, у нас с ними нет общности. Их сердца наполняли безразличие и презрение, отвращение и пренебрежение, ненависть и апатия. Мне приходилось их игнорировать. У меня не было выбора. — Это он произнес таким странным тоном, что я не смог распознать его истинных чувств. В голосе его одновременно звучали и высокомерие, и сожаление. — Я знал, что ты будешь их искать. В тот день, когда ты задал вопрос про Сарьяс-и Субхдама, я сразу понял, что у нас нет общего будущего. Я знал, что рано или поздно ты отыщешь дорогу, которая приведет тебя к Са-и Джалал-и Шамсу. Будь он проклят за то, что раскрыл тебе эту тайну!

Когда он упомянул имя Са-и Джалал-и Шамса, я понял: он хочет рассказать мне историю, которую долгие годы хранил в тайне. Печальным старческим голосом он произнес:

— У тебя теперь два стеклянных граната, а у меня ни одного.

Он подошел к окнам, раздернул шторы. Комнату наполнила вечерняя тишина. Он плотнее завернулся в одеяло и сел на черный кожаный диван у окна.

— Стеклянных гранатов было три, все изготовлены одной рукой. Некий отец сделал их для своих сыновей. Ремесленник, подлинный художник, чрезвычайно искусный. Все его сыновья были пешмерга, все трое приняли мученичество во время бомбардировки, устроенной иракским режимом. Я находился в деревушке на севере, собирал наши силы. Это было в первые дни революции. Тела всех троих мучеников привезли в деревню и положили в мечети. Отец их пришел поздно вечером — дряхлый старик, и он не принес ничего, кроме трех гранатов. Увидев меня, он обнял меня за шею, поклонился, поцеловал мне руки. Гибель сыновей не лишила его стержня. Его мучило то, что он не успел отдать им гранаты. Он сказал мне: «Эти три брата никогда не разлучались. Всегда были вместе: в школе, в играх, в университете. Они всё делали вместе и, став пешмерга, продолжали держаться за руки. Однажды они прислали мне в мастерскую весточку, что, мол, вождь революции приказал им разлучиться: ради дела революции они должны отправиться в разные районы и служить родине в разных подразделениях. Они попросили меня изготовить что-то, что они могли бы забрать с собой и на что бы смотрели, когда будут тосковать, — вещь, которая всколыхнула бы братские чувства и сохранила связь между ними». Столько лет прошло, Музафар-и Субхдам, а лицо старика все стоит у меня перед глазами, его печальный голос все звучит у меня в ушах. Мы с ним шли рядом в тумане. Вместо того чтобы продолжить рассказ про сыновей, он заговорил о том, что могло бы объединить нас всех. Туман был густым, но я по сей день помню его слова. С невыразимой печалью опустил он руки мне на плечи и сказал: «Я изготовил для них эти гранаты. — Он пошарил в карманах и вытащил три стеклянных граната. — Эти гранаты так до них и не дошли. Вождь, возьми их себе, возьми эти гранаты, чтобы было чему нас всех связывать, меня с тобой, а моих сыновей с теми, кто рождается прямо сейчас; пусть они свяжут сегодня и завтра. Они должны были попасть в руки моих сыновей, но этого уже не случится. Отдай их тем, кто не должен забывать друг о друге. Таков мой единственный дар революции».