Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 26

В четверть двенадцатого впервые за день появился Малик Дулбар в сопровождении еще троих полицейских. То был один из самых грубых и безжалостных полицейских, но как раз его-то Сарьяс, единственный из всех, умел укрощать. Дулбар в конце каждого месяца получал особую мзду от уличных торговцев, а Сарьяс единственный умел говорить на его языке. На самом деле Малика Дулбара звали Абдулмалик Шамурад Харун и был он головорезом из Гермияна[33], очень жаркого эмирата у нагорья, и считал себя повелителем базара. Все знали, что он ссужает свою жену, которую звали Дулбар, высокопоставленному чиновнику из политбюро и крупному политику из министерства.

Четырьмя днями ранее Маршал вручил ему первую половину мзды и пообещал вскорости принести остальное. В двадцать минут двенадцатого появился злющий Малик Дулбар, встал перед тележкой Сарьяса и объявил:

— Маршал, ты чего-то в последнее время заврался.

Сарьяс, которого не смутили ни полицейский, ни полуденный зной, посмотрел ему в глаза и сказал:

— Это неправда, Малик Дулбар. Неправда. Свои деньги ты получишь самое позднее к вечеру.

Малик Дулбар удалился, стукнув нескольких уличных торговцев дубинкой и перевернув несколько корзин. В половине второго вернулся с подручными. В этот раз они напились воды у водоносов, взяли два яблока из корзины у одного из мальчишек и спокойно удалились. В половине третьего появились вновь, уже на другом конце базара, и высыпали прямо на землю помидоры из ящика одного из мальчишек. Мальчишка прибежал в слезах жаловаться в Тележный совет. Маршал, однако, в тот день был не в боевом настроении и сказал ему:

— Мы ничем не можем помочь. Оставь, тогда мы сегодня спокойно разойдемся по домам.

Около половины четвертого Малик Дулбар явился снова, вооруженный длинной палкой, и отдубасил нескольких торговцев часами и целую компанию торговцев растительным маслом у мечети. В четыре несколько владельцев тележек собрались вокруг Маршала и пригрозили отлупить Малика, если он их еще раз тронет. В половине пятого Малик Дулбар появился снова, в сопровождении нескольких полицейских, с дубинкой в руке. И принялся уничтожать все подряд, начав от входа на базар. Он расколотил новенькие стекла Адама Марджана прямо на глазах у Сарьяс-и Субхдама. Адам разрыдался, попытался прикрыть телом свой товар, потом свалился на битое стекло, а Малик Дулбар и полицейские безжалостно его избили.

И тут из толпы рассерженных торговцев раздался голос:

— Отвяжись от него, шлюхин муж!

Изо всех щелей и закоулков базара, изо всех его тихих забытых уголков, из его потного сердца, из-за усталых ржавых тележек зазвучал хор голосов:

— Уймись, шлюхин муж! Уймись!

Вспоминая этот миг много лет спустя, Жино-и Махмали рассказывал:

— Всемогущий Аллах, казалось, что весь мир на нашей стороне. Все те вещи, что видели наш пот, усталость и жажду; камни, что чувствовали нашу боль, когда мы на них наступали; каждая пядь дороги, запомнившая наше дыхание и зловоние, даже кривые и корявые фонарные столбы — казалось, все они осознали, как нам тяжко, и встали на нашу сторону.

Маршал пока еще ничего не сделал. Торговцы помладше, свято в него верившие, бормотали: «Маршал, Маршал, что ж ты ничего не делаешь?» А он их будто бы не слышал.

Услышав эти оскорбления, Малик Дулбар затрясся от нечеловеческой ярости. Он набросился на Адама Марджана, который и так уже купался в собственной крови. Мы с Сарьясом отступили и смотрели. Сарьяс, точно ребенок, покусывал ноготь и думал. Он дважды опускал руку в карман своих шаровар — я знал, что у него при себе новенький нож, нож с желтой рукоятью, я сам ему его купил. Багдадские святители, не сказав ни слова, он внезапно кинулся на полицейского помоложе и пырнул его в плечо. Всякий раз, когда Сарьяс на глазах других торговцев нападал на кого-то, это означало, что будет большая драка. Аллах всемогущий, и минуты не прошло, а вокруг уже закипела свара. Я пытался оттащить Адама Марджана в тень и тут услышал первые выстрелы. Дети, владельцы тележек и покупатели бросились врассыпную. Обернувшись, я увидел, что Сарьяс держит Малика Дулбара за воротник. С соседней улицы, перекрывая дребезг тележек, раздался крик:

— Убей его, Маршал! Убей!

Этот крик долетел до самого седьмого неба. Я по сей день уверен, что Сарьяса бы не убили, не прозвучи эти слова. Но Аллах свидетель: этот вопль лишил Сарьяса выбора. Я выкрикнул во всю силу легких:

— Беги, спасайся, Профессор, беги!

Он узнал мой голос, взглянул на меня, но бежать было уже поздно. Потому что остальные продолжали скандировать:

— Убей его, Маршал! Убей!

Я по сей день вижу, как он поднимает руку, чтобы погрузить нож в сердце Малика Дулбара. Мы замерли. Рукоятка ножа блеснула на солнце. Он помедлил, надолго задержал нож в воздухе, но торговцы продолжали выкрикивать:

— Убей его, Маршал! Убей!

И тут он внезапно опустил руку. Уверен — не чтобы убить. Нет, руку он опустил, чтобы выронить нож и плюнуть на землю, как делал всегда, прежде чем повесить голову и произнести: «Сегодня самый глупый день в мире».

И тут прозвучал второй залп.

По сей день неведомо, кто стрелял. Полицейские утверждают — один из торговцев, из сумятицы, царившей вокруг тачек. Я всем святым клянусь, что даже не знаю, что сказать. Я не смотрел ни на кого, кроме Сарьяса. Всемогущий Аллах, мне показалось, что я успел разглядеть каждую попавшую в него пулю, каждую из четырех. Две вошли в левое плечо, одна в правое, еще одна осталась где-то между желудком и грудью. Торговцы утверждали, что стрелял один из полицейских, но кто именно, неведомо никому. Сарьяс повалился на землю с криком:

— Великий Аллах, в меня все-таки попали!

Я подбежал к нему первым, пристроил его голову у себя на коленях. Полицейские раз за разом стреляли в воздух, пытаясь пробиться сквозь строй тележек и продавцов. Адам, весь залитый собственной кровью, все еще не верил, что Сарьяс ранен.

— Ну же, кто-нибудь, помогите отвезти его в больницу, живо! — крикнул я.

Сарьяс посмотрел на меня с улыбкой и сказал: — Нет, не нужно меня в больницу. Я прошу тебя. Аллах всемогущий, как он был прекрасен! Большинство торговцев кричали от страха, но некоторые уже подбежали к Сарьясу — поверить не могли, как тяжело он ранен. По лицу моему струились слезы, и я все звал на помощь. Адам Марджан присоединился ко мне, хотя и не мог встать, и вскоре все уже сгрудились вокруг нас и тоже кричали. В конце концов Сарьяс взял меня за руку и попросил:

— Отнесите меня к сестрам в белом.

— Мы отнесем тебя к врачу! — выкрикнул я в ответ.

Трое торговцев вытащили «Поднос Кажаль» из свалки тележек и сказали:

— Его нужно в больницу. Такси сюда не проедет. Все забито.

Мне показалось, что он уже умер. Он в последний раз обратил к нам свой взор и попросил:

— Отнесите меня к сестрам.

Мы уложили его на тележку и покатили ее, двести с лишним уличных торговцев шагали по сторонам, скандируя:

— Маршала убили! Маршал погиб!

Велик Аллах на земле и на небе! В тот час, лежа на тележке, он действительно казался великим человеком. Было в нем нечто совсем не похожее на былого Сарьяса, как будто в последний свой час он превратился в существо, достойным которого не были ни земля, ни небо.

Жино часто делал паузы в своем рассказе и приговаривал:

— Аллах, только не возлагай вину на меня. Пожалей меня, Аллах. — По его понятиям, рассказывать о чужой смерти и исходе души было великим грехом. После смерти Сарьяса Жино стал очень религиозным.

Глаза его наполнились слезами, он прервал свое повествование и произнес:

— Да пребудет с ним милосердие Аллаха. Если б он дожил до сегодняшнего дня, он посмеялся бы над моими слезами.

И Жино продолжил:

— Мы добрались до больницы, казалось, что он уже мертв. Его тут же увезли от нас в какой-то темный коридор. У входа в больницу собрались сотни уличных торговцев, все в слезах. Никого не любили так сильно. Мы все забыли, что он был таким же нищим уличным торговцем, как и все мы. Не знаю, как это выразить, но мы с первого дня видели в нем особенного человека. Как будто — да простит меня Аллах — он мог изменить нашу жизнь, что-то в таком роде. Прошло два часа, вышла молодая медсестра и сказала: