Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 25

Когда я вернулся, сестры отвели меня туда, где раньше пели на базаре, до и после смерти Сарьяса. Армия тележек распалась бесследно, да и весь мир полностью переменился. Тем не менее никто не перестал считать необычным — и непристойным — то, что две молодые женщины поздно ночью поют в окружении толпы молодых людей. Мелодии их песен и поныне звучат в ушах у юных торговцев с тележек, и все они знают, что две девушки были непорочны точно утренняя роса.

Безрадостным летом, предшествовавшим гибели Сарьяса, Шадарья и Лавлав ходили на базар по ночам. Когда они впервые явились туда разыскивать Маршала, молодой человек с огромными огурцами под мышкой помчался ему доложить:

— Маршал, к тебе два ангела! Вот правда, две девушки будто бы прямиком с неба!

Сарьяс тут же понял, о ком речь. В ту ночь он выглядел бодро и жизнерадостно. Даже в тяжелые времена у Сарьяса всегда имелась наготове шутка. Он развел высокий костер из старых ящиков и картонок, вскипятил чайник и позвал, рассмеявшись так звонко, что эхо пошло гулять по всей площади:

— Шадарья, Лавлав, если вы действительно меня любите и считаете братом, спойте нам нынче!

Он знал, что рано на рассвете дети и подростки, спавшие поблизости, снова проснутся в свою унылую жизнь и, как всегда, помчатся вдогонку грузовикам и пикапам на оптовый фруктово-овощной рынок. Он знал, что жизнь их от рассвета до заката состоит из бесконечных пререканий с водителями, лавочниками, покупателями, полицейскими и даже друг с другом. Иногда он говорил Жино-и Махмали, покачивая головой: «Мы живем самой жалкой жизнью, какая только есть на свете!»

В тот вечер молодые бедолаги, большинство из которых никогда раньше не слышали девичьего пения, получили возможность послушать золотые голоса Шадарьи и Лавлав.

В ту ночь Шадарья и Лавлав пели допоздна. И нет, не подумайте, что это хоть как-то умалило величайшее почтение, с каким к ним относились молодые торговцы. Напротив, именно тогда они прониклись к двум сестрам настоящей любовью. Только завистливые и двуличные домохозяйки, которые сплетничают у себя на пороге, а также злонамеренные мужчины могли измарать эту прекрасную историю.

Когда Шадарья и Лавлав допели, Сарьяс проводил их до дома. Он, разумеется, знал, что в головах у его друзей роятся гнусные мысли, но твердо верил в волшебную силу песен, которая заставит юнцов отнестись к двум ангелам с уважением.

После того, первого раза сестры несколько раз приходили ночью на базар спеть юношам и детям. Они познакомились с Жино-и Махмали и Адамом Марджаном, которых Сарьяс шутливо представил как «два брильянта в навозной куче». Именно тогда Сарьяс начал заводить разговоры о том, что станет великим человеком, а еще важной частью его жизни стала каллиграфия. Никто не знает, как бы он жил сегодня, если бы не ушел. Адам Марджан мне как-то сказал: «Он был очень многообещающим. Думал через несколько лет продать свою тележку и стать каллиграфом или перебраться на другой конец базара и стать книгопродавцем. Этого ему хотелось сильнее всего. Он мечтал когда-нибудь купить видеомагнитофон, чтобы смотреть самые новые фильмы».

Если бы не сестры в белом, я никогда бы не познакомился с Жино-и Махмали и Адамом Марджаном. Каждый раз, стоило им заговорить про Сарьяса, глаза их наполнялись слезами. Однажды мы застали Жино-и Махмали за работой. Девушки окликнули его, он спустился с постройки, на которой, на большой высоте, красил какую-то решетку. Он спрыгнул с лесов, умылся в старой ржавой бочке и обнял меня.

— Аллах всемогущий, слава Аллаху, а Сарьяс и не знал, что у него есть отец. Думал, что отец его умер еще до его рождения, — сказал он. И прямо там, на палящем солнце, обнял меня и произнес: — Пусть меня больше никто не зовет Жино-и Махмали. Это имя мне придумал Сарьяс. Теперь я просто Жино-и Файзулла Софи.

Адам Марджан и Жино-и Махмали во всех подробностях знали про последний день Сарьяса. Они были с ним с самого утра и до его последнего вздоха.

После смерти Сарьяса двое скромных мальчишек стали большим утешением для Шадарьи и Лавлав. Долго еще сестры каждую ночь ходили на площадь и пели юношам — те собирались вокруг, некоторые плакали, другие роняли головы на колени и подпевали.

Когда участок, где собирались торговцы с тележек, ликвидировали, а молодые люди разбрелись кто куда, две сестры лишь несколько раз виделись с Жино-и Махмали и Адамом Марджаном. Они уехали учительствовать в дальнюю деревушку, и город — который так и не понял смысла их присутствия и взгляда — на некоторое время про них позабыл.

Гибель Маршала, бессмысленное и бесполезное убийство, похоже, была связана с ежедневными стычками на тележном базаре. Она, как и любое убийство, заключение или страдание в нашей стране, не имела решительно никакой цели. Уверяю вас, не будь Сарьяс человеком столь целеустремленным, он бы выжил. В душе он был совершенно не агрессивен, но его погубил пылкий темперамент. Свою роль сыграла и мечта стать великим человеком. Впоследствии, когда я оказался в его комнате и увидел там гантели, я понял: он верил в мышечную мощь и силу удара. Он жил во времена, когда превыше всего ценилась телесная крепость.

Дни перед его гибелью состояли из сплошных стычек. Играя роль арбитра в своем многосложном мире, он постоянно вступал в противоречия с другими уличными торговцами, лавочниками и прохожими. Он не мог пройти из одного конца базара в другой, не поучаствовав в перепалке: выпутавшись из одной, сразу попадал в другую. А потом лишь улыбался от уха до уха и обнимал противников за плечи. Эти мелкие столкновения, недоразумения и размолвки были частью повседневной базарной суеты.

В недели, предшествовавшие его гибели, он каждую ночь приходил к сестрам в белом, сидел у них на лужайке, рассказывал истории из жизни базара, про стычки и споры между лавочниками и владельцами тележек — говорил так громко, что голос его эхом отдавался по всему двору. Сестры сидели рядом, с нежностью называя его «кака»[32] — старший брат. Он смеялся — они хихикали, впивали каждое слово, иногда прерывали вопросами.

В день, предшествовавший его гибели, они умоляли его не ходить на базар. Умоляли посидеть с ними, рассказать о своем детстве, но Сарьяс лишь посмеялся над своими сестренками.

— Не видать вам того дня, когда я не пойду на базар, — заявил он.

Перед самой его гибелью жизнь на базаре переменилась к худшему. Полицейских меняли ежедневно, каждый следующий был злее и рьянее предыдущего. В то утро Сарьяс, как всегда, рано распродал с тележки все помидоры и шел по базару, толкая пустую тачку.

Жино с раннего утра ждал новую партию свежей рыбы, но рыбаки так и не появились. К девяти он заскучал, отчаялся и пошел искать Сарьяса — тот выглядел беспокойным и встревоженным.

— А если рыбаки умерли? — спросил он у Жино. — Что, если однажды ночью все рыбаки умерли, превратились в рыб или утонули в море?

В тот день Сарьяс постоянно задавал такие странные вопросы. Проходя мимо водоносов, он осведомился:

— А если в одно прекрасное утро люди проснутся, больше не испытывая жажды, что тогда делать водоносам? Или проснутся, не испытывая голода, что делать торговцам птицей? Или если земля объявит забастовку и больше не родит ни одного яблока, что тогда делать торговцам яблоками?

— Того, о чем ты говоришь, никогда не случится в этой жизни, особенно в этом городе, — ответил Жино. — Люди всегда испытывают жажду, голод и желание съесть яблочко.

Сарьяс спросил у Жино, видел ли тот последнее гранатовое дерево мира. Жино о нем тогда услышал впервые. Сарьяс рассмеялся и ответил:

— Когда я умру, похороните меня под последним гранатовым деревом мира. Там я обрету покой.

— И где оно, это последнее гранатовое дерево мира? В раю, что ли? — осведомился Жино.

— Не в раю, но неподалеку от него.

— Сарьяс, все, что не в раю, очень, очень от него далеко.

В десять они встретились с Адамом Марджаном — тот распаковывал новую партию стекол для керосиновых ламп. Около одиннадцати пошутили по поводу новых иранских фитилей, которые Адам продавал как английские.