Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 21

Сарьяс впервые задумался о чести в подобном ракурсе.

До самого вечера смерти Сарьяса никто не верил в его братско-сестринские отношения с девушками в белых одеждах. Но в тот миг, когда Сарьяс харкал кровью своему другу Жино на колени в окружении сотен рыдающих друзей-торговцев, он сказал:

— Отнесите меня к сестрам. К моим сестрам в белом. Я хочу умереть у них.

Только тогда друзья осознали всю чистоту соглашения, которое связывало его с девушками.

Прежде чем пожелать вам нынче спокойной ночи, хочу немного рассказать про те вещи, что в дальнейшем сыграют важную роль в моем повествовании. Не забывайте, что в тот период Лавлав и Шадарья раз в неделю ходили на могилу Мухаммад-и Дилшуша и пели ему песни. Каждую неделю на могилу к сыну приходил и Сулейман-и Гевреян, печальный бородатый горец, черные волосы которого были все в колтунах, как у больного зверя. Однажды вечером Сулейман-и Гевреян пригласил двух сестер в белом и их мать на ужин к себе домой, в жилище понурого чиновника высокого ранга эпохи после восстания 1991 года[25].

Мало после восстания осталось чиновников с печальной душой, но Сулейман был одним из них. Тем не менее он, как и все политики послереволюционной эпохи, жил едва ли не по-царски. На ночные сборища к нему стекались люди, которые правили миром, но сам он при этом день ото дня все исступленнее тянулся к одиночеству. После смерти матери Мухаммад-и Дилшуша он не помышлял о новом браке. Привык жить без жены. В тот вечер, увидев у себя за столом двух красавиц — а волосы их черными завесами ниспадали по спинкам стульев на персидские ковры, — он подумал, что жизнь обошлась с ним крайне несправедливо. Он все ее часы проводил в кругу своих телохранителей, окутанный вонью дыхания и пота политиков, среди тайных портфелей, спланированных убийств и написания отчетов для партии. У него, в отличие от коллег, не было свиты прелестниц. Он остался прежним, человеком из диких краев, лишь в новом обличии.

Приглашение Сулейман-и Гевреяна сестры в белом приняли в надежде выведать побольше про Мухаммад-и Дилшуша. В тот вечер они вернулись домой со стеклянным гранатом, который некий незнакомец отдал Сулейману после смерти его сына. Гранат оказался единственным предметом из стеклянного мира Мухаммада, который не разбился; внутри этого граната была спрятана тайна, раскрыть которую не сумел даже Мухаммад-и Дилшуша. Поскольку гранат не был частью его стеклянного мира, он только один и уцелел после крушения этого мира.

Сестры в белом забрали гранат домой, но они напрочь забыли слова Мухаммад-и Дилшуша, сказанные в канун бури: «Это не мой гранат. Он принадлежит тайнам».

Потом в один прекрасный день пришел Сарьяс-и Субхдам, увидел стеклянный гранат в шкафу у Лавлав и вскричал:

— Аллах всемогущий, что я вижу! Это мой стеклянный гранат.

Вот тогда-то сестры и вспомнили странные слова Мухаммада. Тогда-то впервые и начали задавать Сарьясу вопросы: «Откуда ты знаешь Мухаммад-и Дилшуша? Какая тайна вас связывает? Если это твой гранат, почему он не у тебя? Если это не его гранат, почему он был у него?»

И тут сестры в белом погрузились в змеящиеся истории Сарьяс-и Субхдама, понятия не имея о том, что Сарьяс не один, существуют еще и второй, и третий.

11

Пришло время рассказать вам про то, как Сарьяс-и Субхдам познакомился с Мухаммад-и Дилшуша.

Той ночью в марте 1991 года, когда жители всех городов и деревень в северной части иракской пустыни покинули свои дома, бежали в горы и столпились на границе между Турцией и Ираном, Сарьяс-и Субхдаму было всего одиннадцать лет. Все время между восстанием в начале месяца и сокрушительным поражением народных сил, приведшим к возвращению иракских танков и республиканской гвардии, он жил в государственном детском доме. Все те недели, когда государство перестало существовать, когда грабили склады и вскрывали сейфы, он вместе с другими сиротами выпрашивал пропитание на улицах города. В ночь подавления восстания Сарьясу не о ком было тревожится: он остался в мире совершенно один. Даже друзья, которые завелись у него за три недели в детском доме, рассеялись, и он понятия не имел, где они теперь. В ту ночь он, возможно, оказался единственным человеком, который не искал никого из родни, единственным, кого, в свою очередь, не искали. Да, ни одна душа из сотен тысяч промокших под дождем беглецов, шагавших через горы, долины и реки, не думала про Сарьяс-и Субхдама.

Я пытаюсь себе это вообразить и вижу смуглого мальчонку, при нем стеклянный гранат, несколько лепешек и мешочек фиников — он впервые в жизни сполна осознал свое пронзительное одиночество. И все же он радуется тому, что, в отличие от других детишек, у него нет матери — значит, он не потеряет ее в толпе, нет отца — значит, тот его не ищет, то есть он может беспрепятственно дойти до края света и вернуться обратно.

Всю ночь не прекращается дождь. На каждой развилке мальчик останавливается и спрашивает дорогу. Деревни напоминают ему те разрушенные поселения, в которых он вырос. На ходу он разглядывает тысячи семейств, набившихся в грузовики, пикапы и легковушки вместе с телевизорами, холодильниками, продуктами, кухонной утварью. Босые ребятишки бредут вдоль дороги, некоторые наступают на мины, те взрываются у них под ногами. Он смотрит, как старухи бредут под дождем, непокрытые, рыдающие, гневно поносящие Аллаха. Он видит, как матери теряют дочерей и, наоборот, как старики присаживаются на камень и умирают.

В ту ночь еще один мальчик, ровесник Сарьяса, бежит, спасая свою жизнь, из другой части города. Он не может найти родителей. Шагая под дождем, он поигрывает ключами, надетыми на кольцо. Поет в голос, подбрасывает кольцо в воздух и ловит. Его, похоже, не заботит, что он потерял родителей, больше того, ему хорошо в одиночестве. У него нет ни денег, ни еды, зато в груди у него счастливое гладкое стеклянное сердце. Это не кто иной, как наш старинный приятель, первый персонаж нашей истории Мухаммад-и Дилшуша. Из всех детей только он поет и пляшет. Нынче одна из самых счастливых ночей в его жизни, потому что наконец-то он увидел людей вне стен их домов и потайных пристанищ, и он страшно радуется, что мир предстал ему обнаженным.

А потом так случается, что в темноте под дождем останавливается слепой мальчик, тоже их ровесник. Никто не знает, откуда он и как оказался на этих дорогах. Мальчик стоит и выкрикивает:

— Кто мне поможет? Кто возьмет за руку? Кто меня спасет, чтобы я спас его? Кто поделится со мной своим зрением, чтоб и я с ним поделился своим?

Этот слепой мальчик — Надим-и Шазада, Принц Надим, и хотя его так зовут, это самый нищий слепец в мире.

Мимо проходят тысячи, никто не останавливается. Надим плачет на обочине от ярости, кричит прохожим:

— Собаки вы, а не народ! Говно этой земли, племя выблядков и трусов!

Надим-и Шазада вырос среди попрошаек и знает все самые гнусные оскорбления. Он попеременно то молит о помощи, то грязно ругается. На нем одни шаровары, голову он прикрывает насквозь промокшим одеялом и верещит:

Тому, кто мне поможет, откроется дверь к просветлению, а тому, перед кем открылась дверь к просветлению, ведома его судьба, а тот, кому ведома его судьба, избегнет многих зол.

Эти слова, никак не вяжущиеся с его детским голосом и обликом, он выучил у других попрошаек.

Вокруг тысячи людей, но только двое вслушиваются в вопли слепого мальчика.

— Ну помогите слепому добраться до места. Если кто из вас сойдет со своего пути и возьмет меня за руку, Аллах никогда не забудет его милосердного поступка. В Судный день Аллах станет проводником тому, кто стал проводником беспомощному.

Разумеется, эти двое — наши юные бродяги Сарьяс-и Субхдам и Мухаммад-и Дилшуша. И как будто их собственная беспомощность подчиняется единому расписанию, перед Надим-и Шазада они оказываются одновременно.