Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 20

Ну ладно. Друзья, жизнь Сарьяс-и Субхдама на базаре была причудливой смесью горя и игры. Он взял на себя задачу организовать сотни детей, и кончилось дело тем, что у них составился небольшой совет. В этом совете у него завелось много верных друзей, они его поддерживали и ночь за ночью караулили с ним вместе тележки. Жино-и Махмали[23] торговал рыбой, Адам Марджан[24] — стеклами для керосиновых ламп. Они родились не такими безрассудными и не пользовались такой славой, как Сарьяс, но при этом умели вести себя мудрее и терпеливее, когда речь заходила о том, чтобы замирить или организовать торговцев. Сарьяс иногда показывал характер, ибо внутри у него бурлило странное стремление к агрессии. Он принимал участие почти во всех драках, даже не задумываясь зачем. Одной из самых фатальных стала драка между торговцами томатной пастой и сигаретами, в которой пошли в ход пистолеты и торговцы сигаретами застрелили троих соперников в уборной базарной мечети. В тот вечер стычки между отдельными группами распространились от дальних закоулков кайсари до участка торговцев тянучками перед входом в больницу. То была одна из тех жестоких драк, в которых участников покидает разум. Сарьяс-и Субхдам тоже включился, вооружившись весами, прутом из металлолома и веревкой с крючьями. Раз за разом брал гири и швырял наобум над головами дерущихся. В один из дней, в одной из драк ему рассекли щеку краем штукатурного мастерка.

В самый разгар потасовки Жино-и Махмали посадил Сарьяса на два бетонных блока и стал слоями накладывать ткань ему на рану. В этот самый момент перед ними и возникли сестры в белом, внезапно, точно два слетевших с небес ангела, мгновенно, точно две добрые феи. Появление Шадарья-и Спи и Лавлав-и Спи было настолько нежданным, что тут же всем вспомнились землетрясения. Обе оказались рядом с Сарьяс-и Субхдамом через несколько минут после того, как его ранили, как будто узнав о его беде по неким внутренним часам. Жино-и Махмали продолжал сыпать на рану красный лечебный порошок, приговаривая:

— Я эту рану вчера видел во сне. Но не у тебя на лице. У себя на правой руке.

Сарьяс-и Субхдам, которому было не улыбнуться, ответил:

— Самая паскудная из всех ран на свете. Шрам у меня на лице останется до старости, как память об этом дне, дне, когда мне на физиономию насрала обезьяна.

Из-за драки все разбежались с базара, над ним повисла непривычная тишина. На улицах и в переулках повсюду валялись искореженные тележки, перевернутые корзины, полиэтиленовые мешки, ящики с фруктами. Мука и томатная паста смешивались с кровью раздавленных кур, уток и голубей, кролики, оказавшись на воле, скакали среди разбросанного шпината и свекольной ботвы. За захлопнутыми ставнями лавок ревели дети.

После появления сестер в белом разруха точно обрела новый облик, как будто два ангела любовались с небес сценой кровопролитной битвы. В тот вечер сестры отвели Сарьяс-и Субхдама в больницу, где молодой врач-араб в блестящих очочках зашил ему рану. За лечением он все повторял на ломаном курдском:

— Зачем тележки делать такое? Зачем бедняк драться? Я наложить пять швов. Через три недели ты вставать на ноги.

Выйдя с Сарьясом из больницы, две сестры впервые вложили свои ладони в его и сообщили:

— Мы твои сестры. С этого дня ты наш брат навеки. Так что привыкай. К кому идет брат, если у него беда? К сестрам. Вот и ты приходи к нам.

Сарьяс такой немыслимый день не смог бы себе представить даже в самых безрассудных своих мечтах: слишком уж он свыкся со своим сиротством. Впрочем, сестры поставили ему одно условие. В тот вечер, прежде чем отвести его к себе домой, они сказали: отношения их всегда должны оставаться братско-сестринскими. Сказали: они не из тех девушек, которые нарекают парней своими братьями, а втайне лелеют и взращивают совсем иные желания, они не из тех девушек, которые называют мужчин старшими братьями, а ночью в постели представляют себе поцелуи, объятия и все остальное. Две сестры сказали, что для них клятва не пустые слова, что честь для них превыше всего и предательства они не потерпят.

Сарьяс еще не вполне очнулся от анестезии, и когда выдохнул, от него все еще пахло лекарством. В голове прокручивались заново сцены нынешней потасовки. В пыльном южном районе города, через два месяца после смерти Мухаммад-и Дилшуша, изнуренный треволнениями этого дня Сарьяс-и Субхдам, который — я в этом убежден — всегда мечтал о семье, сказал сестрам:

— За меня не переживайте. Моя жизнь слишком коротка, чтобы кого-то расстраивать.

То был первый вечер, который Сарьяс провел с сестрами. Они пели ему допоздна, распустили перед ним волосы и под вяз дли снова, часто предлагали воды, гладили ему лоб, напоминали, что пора принимать лекарство, выстирали его носки. Их мир поразил Сарьяса чрезвычайно. Впрочем, он и раньше себе воображал, что нет жизни изумительнее, чем изысканный девичий мир.

Соглашение их выглядело совершенно честным: одинокие сестры объявили неприкаянного сиротку своим братом. Поздно ночью Шадарья и Лавлав-и Спи открыли Сарьясу самые сокровенные свои тайны: что никогда они не выйдут замуж, не станут стричь волосы, петь поодиночке, носить что-то кроме белого. В ту же ночь они заключили новый тройственный договор и подписали его своей кровью. Сестры поклялись, что Сарьяс теперь им брат навеки и никто иной таковым не станет. Это прочувствованное соглашение, записанное рукой Шадарья-и Спи, с тремя маленькими отпечатками пальчиков внизу страницы, так и лежит под тем же гранатовым деревом и никуда уже не денется.

Когда Лавлав-и Спи попросила Сарьяса пойти с ними и закопать соглашение под гранатовым деревом, он посмотрел на обеих с толикой изумления. Несколькими годами раньше он закопал другую тайну под другим гранатовым деревом. Дерево это стояло на другом конце мира и обладало удивительным сходством с тем, что росло на дворе у сестер. Дерево сестер было зеркальным отображением гранатового дерева, которое однажды погожим утром много лет спустя получит название последнего гранатового дерева мира. Впрочем, нет, рано еще вам рассказывать про эту клятву.

Сарьяс в тот вечер не произнес ни слова про первое соглашение. Он не знал, чем и как объяснить это странное удвоение. Как так вышло, что он дал вторую клятву, навеки привязавшую его к двум девушкам, которых он едва знал? Разве в жестокой чащобе жизни людям нужны клятвы и письменные обещания, чтобы доверять друг другу?

Думая об этом сейчас, я сознаю, что в отношениях трех подростков проглядывал философский смысл. Сестры в белом сообщили мне, что действовали в противовес собственной неуверенности и слабости, но, по-моему, это было типично для всей той эпохи: все считали, что нужно чем-то связывать других людей, связывать и себя. Положив клятву в жестянку и закопав в землю, сестры в белом и Сарьяс как бы приручили некую неведомую силу у себя внутри, подрубив под корень возможность предательства.

Открыв глаза на следующее утро, Сарьяс обнаружил, что у него теперь есть свежая рана на щеке и две сестры в белом.

Он вернулся на базар, где Жино-и Махмали и Адам Марджан ждали услышать совсем другую историю. Вы прекрасно знаете, в чем суть фантазий шестнадцати- и семнадцатилетних юнцов, которые постоянно грезят о том, что их похитят две женщины и они будут всю ночь предаваться с ними забавам, воплотив в жизнь все свои мыслимые фантазии. Какой мужчина не мечтал о том, чтобы женщина его похитила и умоляла с ней переспать? Даже юнцы из мира тележек не были лишены подобных фантазий; оба полагали, что два белых ангела похитили Сарьяса затем, чтобы потом всю ночь предаваться с ним любви.

В тот день Сарьяс взял большой нож, которым Жино потрошил рыбу, нож в слизи и чешуе, сунул его друзьям под нос и сказал:

— Я убью любого, кто скажет хоть слово против Лавлав и Шадарьи. Этот час станет для него последним, потому что я его освежую как пса. Они мне сестры.