Мельница (СИ) - Шелест Михаил Васильевич - Страница 25

— За сколько брал?

— В валютнике за четырнадцать чеков, продам за двести.

Витька посмотрел на меня уважительно.

— Сто восемьдесят. Мне тоже навариться надо.

— Добро. Утром деньги, вечером стулья.

— А на реализацию не дашь?

Я покрутил головой.

— У тебя их менты отберут, и ты скажешь, извини. Не пойдёт, Витя. Я же сказал, деньги вперёд.

— Ладно. Деньги завтра будут.

— Ладно, — кивнул я головой.

Я не собирался продавать все джинсы. Мне нужно было зафиксировать в сознании определённых «пацанчиков», что они у меня могут быть.

— А ещё есть?

— Вить, давай с этими определимся?

— Ты ж меня знаешь, Миш. Я ни кому.

— Достать можно, — неопределённо сказал я. — А мне пласты нужны. Есть у тебя кто торгует?

— Есть. Не вопрос. Что надо?

— Не-не-не. Только без посредников, Витя. Сводишь и всё. Мы сами договоримся.

— А мне тогда какой резон? — усмехнулся он.

Виктор тоже ходил в джинсах и джинсовой куртке. Он считался из «неблагополучным», учился неважнецки, хулиганил, водился с блатными и плевал на школьные правила поведения, стоял на учёте в ИДН. Но у него, видимо, была «лапа» и его после восьмого класса из школы не выгнали. Поговаривали, что он играл на каком-то музыкальном инструменте в ресторановском ансамбле. Я помнил, что он на каком-то музыкальном школьном вечере играл на барабанах и пел. Неплохо, между прочим, пел.

— Ну, как какой? Я ведь могу пойти на «балку» и сам продать джинсы за двести. Или просто найти другого покупателя за те же деньги.

— Хм! Понял! Значит фарцой занялся?

Я покрутил головой.

— Отцу взяли, а ему не нравятся, что они ему между ног натирают. Он широкие штаны любит.

— Траузеры, что ли? Сейчас таких мало. Зауженные все. Ладно, сегодня к тебе домой приду. После школы за деньгами домой забегу и к тебе. Ты в какой квартире живёшь?

— В шестьдесят четвёртой.

— С Греком в одном подъезде?

— Во втором от дороги.

— Понятно. Ты, говорят, первое место на России взял?

Я кивнул. Витька выглядел старше своих шестнадцати лет и вёл себя, как взрослый.

— Наверное, общение со старшими по возрасту парнями наложило отпечаток, — подумал я.

— Нормально. Кто это тебя так отделал? — спросил он.

— Поскользнулся, упал…

— Да, не пи*ди, — усмехнулся Витька. — Под губой у тебя такой шрам, словно тебе туда носком ботинка прилетело.

Я усмехнулся, но промолчал.

— Ты смотри, Миха, если кого-чего, скажи. Есть пацаны… Поможем.

— Я понял, Вить. Спасибо. Буду иметь ввиду.

— Пока, — казал Виктор. — Жди. Приду с башлями.

После последнего пятого урока, когда мы вышли из класса, ко мне подошла Татьяна Зорина.

— Говорят, ты ещё такие штаны достать можешь, — не спросила, а констатировала она.

Я пожал плечами. Не ожидал, что слух по школе разойдётся так быстро.

— Откуда узнала?

— Рядом за дверью стояла, когда вы с Витькой говорили.

Я облегчённо выдохнул.

Не знаю, Тань, у тебя такой попец, что вряд ли по талии угадаем.

Татьяна покраснела, и я понял выражение: «как мак».

— Извини. Я не в осуждение. Попец у тебя классный, а талия тонкая. Вот я о чём.

Татьяна выдохнула.

— Дурак ты, Шелест, но ты так серьёзно это сказал, что и обижаться на тебя не имеет смысла.

— И не надо обижаться. Я, действительно, не хотел ничего дурного сказать.

— С талией, я сама разберусь, — сказала она. — Есть штаны, или нет?

Я ещё раз критически оценил Танькину фигуру, а она вызывающе сделала шаг назад, чтобы я увидел её всю.

— Что это вы тут делаете? — спросил Сашка Варёнов. — Милуетесь?

— Отвали! — резанула голосом Татьяна.

— Ой-ой-ой. Шелест сегодня нарасхват! Купается в лучах славы.

Сашка занимался классической борьбой, но «звёзд не хватал».

— Не завидуй, — сказал я. — Слава быстро проходит.

— Вот ты и пользуешься её плодами? — сказал и хохотнул Сашка.

— Отвали, — сказала, снова побагровев, но уже шёпотом, Зорина. — Сейчас получишь!

Она чуть-чуть шепелявила, но не сильно, зато когда волновалась, превращалась в грозную шипучую змею.

Татьяна была темненькой, пухленькой, но с отличной талией, хорошеньким личиком и развитой грудью.

Мы с ней как-то незаметно переместились в угол рекреации, чтобы не мешать другим, а «другие», проходя мимо, поглядывали на нас с интересом. До этого я делал попытки задружиться с девчонками, но «поиграть в любовь» как-то не получалось. Хотя, очень хотелось, да. С детства был любвеобильным, как говорила мама, мальчиком. Я, как Том Сойер, быстро загорался, и быстро переключался на другой объект обожания. Потому меня девчонки и боялись, ха-ха…

— Мерить надо, — сказал я. — Подбирать по фигуре.

— В смысле, подбирать? У тебя их много, сто ли? — шепелявя от волнения, сказала Татьяна.

— Ну, не то, чтобы… Ты, кстати, знаешь цену?

— Знаю. Слысала.

— Слысала она, — хмыкнул я, не удержавшись от передразнивая.

— Дурак, — снова охарактеризовала меня девчонка, но не убежала, как сделала бы раньше.

— Извини, Тань, — сказал я и тронул её за локоть.

У неё была очень красивая грудь и я, поневоле, задержал свой взгляд сначала на белом воротнике её коричневой школьной формы, а потом спустился чуть ниже на комсомольский значок.

— Ты, Шелест, совсем оборзел. Ты что пялишься на меня? Рассматриваешь, как… как… как куклу! Сейчас вмажу и не посмотрю на твои раны на наглой морде.

Я пожал плечами.

— Так уж получилось. Сначала смотрел на ноги и… Хм… Потом выше.

Я пожал плечами

— Извини. Как от красоты оторваться?

— Вот ты придурок, Шелест, — прошептала Татьяна. — Головой сильно ударился? Ты ведёшь себя, как… как… придурок.

— Да ладно тебе, Тань, — прошептал я. — Я ведь не специально. Просто, говорим о вещах. Я и рассматриваю тебя, хм… Может быть скоро куртки джинсовые будут. Вот я и смотрю на тебя, чтобы запомнить и тебе подобрать.

Зара мне обещала прислать вместе с джинсами, куртки и рубашки.

— Смотри, сниться по ночам буду, — вдруг усмехнулась Татьяна. — А это для мальчиков плохо заканчивается. Хе-хе-хе-хе…

Я, не ожидав «подлого удара ниже пояса», вскинул в удивлении брови, задержал дыхаие, задохнулся и закашлялся. Зорина весело рассмеялась, а отсмеявшись, спросила.

— Куда приходить мерить джинсы? — спросила она, добивая меня.

— Э-э-э… Так, это, ко мне домой.

— Я с Людкой приду, чтобы никто ничего не подумал.

— Приходите. Сегодня. Часа в три.

— Какая у тебя квартира?

— Шестьдесят четвёртая.

— Придём. Чай приготовь с конфетами и печеньем.

— Охренеть, — подумал я, разглядывая девичью фигуру, удаляющуюся от меня.

— Чего это она? — спросил Валерка, отлипая от подоконника, где стоял и ждал когда я освобожусь.

— В любви признавалась, — сказал я. — Сегодня в гости придут с Людкой Соловьёвой.

Валерка удивился.

— А оно тебе надо? Маленькие они ещё.

— Ты слишком большой, — хмыкнув, сказал я. — Что-то я не видел, чтобы ты со старшеклассницами мутил.

— Да я вообще ни с кем не мучу, — скривился он. — Толку от них? Позажиматься только если.

— Купил, что хотел? — увёл я его мысли от скабрезной темы.

— Ага. Звук — атас! Придёшь послушать?

— Не, Валер. Сейчас уроки делать буду. Тренировка вечером. Да Девчонки придут в три.

— И я приду.

Я покрутил головой.

— Не приходи.

— Да, чо ты? Приду всё равно! Не пустишь что ли?

— Не только не пущу, но ещё и с лестницы спущу, если долбиться в дверь станешь, как обычно.

Валерка опешил от такого «отлупа».

— Ты чо буреешь, Шелест? — перешёл он на неуважительный тон. — Давно в рог не получал?

Я посмотрел на него.

— Ты сам, Валера, ничего не попутал? Ты как со мной разговариваешь? Или дружбе конец? Я же тебе спокойно и подружески говорю: «Не приходи, мешать будешь. А ты барогозишь».