Казачонок 1861. Том 8 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 9

Потом она заговорила о реформах государя. О том, что освобождение крестьян, как ни крути, дело великое, хотя пока и неясно, во что все это выльется дальше. Что жизнь в России медленно, но верно, меняется, хотим мы того или нет. Время на месте не стоит. Вопрос лишь в том, какие шаги государь предпримет дальше, потому что старый порядок многих уже не устраивает, а как должно быть по-новому, толком никто не знает.

— Мне кажется, — сказала она, — если уж государь решился на этот манифест, значит, и о других переменах он тоже вскоре позаботится. Будут и другие реформы, вот увидите, Григорий. Люди уже начинают мыслить иначе. Вскоре они сами начнут требовать перемен. Потому власти лучше самой предупредить волнения и реформировать государство, а не ожидать будущих бунтов.

Я невольно усмехнулся.

— Мысли у вас, Наталья Алексеевна, опасные.

— Отчего же опасные? — в первый миг не поняла она, а потом оживилась, словно бы готовясь к спору.

— Бунты, перемены... Кто-нибудь может принять такие высказывания за крамолу против государства нашего. Вы бы поосторожнее с вольнодумством, особенно в незнакомом обществе. Но в общем и целом, я с вами согласен. Лучше реформы, чем революции навроде французских.

Она засмеялась, потом покачала головой.

— Вначале вашего ответа подумала: вот ведь казаки чудной народ! Были времена, когда сильнее всех бунтовали и считались главной вольницей. А теперь как-то мало-помалу становятся опорой самодержавия! Не успела я возмутиться, а вы уже говорите, что в общем и целом со мной согласны!

— Есть немного...

— Нет, вы все-таки насмешник, Григорий, — Наташа шутливо погрозила мне красивым пальчиком.

Слушал я Наташу и только диву давался. В этом мире мне чаще попадались женщины совсем иного склада. В основном работящие, верные, крепкие. Такие, что и коня обиходят, и рану перевяжут, и накормят как полагается. А вот барышню, которая так запросто рассуждает о книгах, политике и государственном устройстве, я в этом мире встретил впервые.

Мы шли все дальше по саду. Она говорила, а я слушал, иногда вставляя пару слов.

С одной стороны, мне было с ней легко и интересно. С другой — чем дальше заходил разговор, тем яснее я понимал: между нами пропасть. Я мог слушать ее с удовольствием, мог любоваться ею. Но сам был слеплен из другого теста. Мне гораздо ближе казачья жизнь, ее простой и понятный уклад. Думаю, я никогда не смог бы стать барином, живущим в поместье. Не представляю себя бездельничающим в кресле с бокалом вина у камина и в праздности рассуждающим о поэзии и разных пустяках.

Не мой это мир. Слишком уж чопорный и напыщенный.

Когда на город опустились сумерки, я понял, что пора девушку провожать домой. Наташа, кажется, тоже это почувствовала, но виду не подала. Мы молча вышли из сада и двинулись по улице к тому дому, где они с Дашей квартировали. Вечерний Ставрополь еще не собирался засыпать. По мостовой пролетали повозки, время от времени из трактиров доносился пьяный смех.

— Благодарю вас за прогулку, Григорий, — сказала Наташа негромко. — Отправляя письмо, я переживала, что вы не сможете приехать в Ставрополь.

— Не стоит благодарить, — честно ответил я. — Мне и самому, признаться, очень хотелось вас увидеть. Доброй вам ночи, Наталья Алексеевна.

— И вам, Григорий.

На прощание она чуть крепче сжала мою руку, потом отступила и скользнула в калитку. Уже оттуда обернулась, улыбнулась и помахала рукой.

Я постоял еще несколько секунд, глядя на закрывшуюся калитку, потом медленно выдохнул и пошел прочь.

Ни в трактир, ни в какую темную беседку вести ее мне и в голову не пришло бы. До поцелуев у калитки тоже не дошло. О времена, о нравы. Здесь все это жило совсем по-другому. В двадцать первом веке уже второе-третье, если даже не первое свидание вполне могло закончиться постелью. А тут все было иначе. Тише, чище, даже наивнее.

Придя в свою комнату, я завалился спать в самом умиротворенном настроении. Сны тоже снились только светлые и добрые, как будто пришедшие из детских сказок или со страниц любовных женских романов.

Утром, когда я спустился к завтраку, хозяин постоялого двора сообщил, что меня разыскивают.

Оказалось, то был посыльный от Андрея Павловича Афанасьева. Я же ему сам сказал, где остановлюсь. И чего ему так горит, если я и без того обещал заехать?

— Штабс-капитан просит вас нанести ему визит, особенно не откладывая, — сообщил посыльный. — Велено передать, что долгожданный груз ваш наконец-то прибыл.

И снова отличные новости! Значит, не придется еще неделями ожидать аппарат, все удалось провернуть своевременно.

Закончив завтрак, я тут же отправился по знакомому адресу. Афанасьев встретил меня в отличном настроении.

— Ну, выдумщик, принимай свое добро, — сказал он вместо приветствия. — Я, признаться, и сам не ждал, что оно выйдет таким уж... основательным.

Я глянул туда, куда указывал Андрей Павлович. В углу комнаты стояли два ящика, длинный чехол, свернутый брезентовый сверток и еще одна тяжелая, плотно сбитая коробка.

С первого взгляда стало ясно, что мое новое увлечение в карман между делом не спрячешь. Это тебе не на смартфон щелкать, не думая, сколько уже наснимал.

Камера оказалась складной, деревянной, с медными накладками и латунным объективом. Штатив у нее, зараза, был вообще тяжеленный. Темная палатка лежала отдельно. Держатели под стеклянные пластины и прочая мелочевка во втором ящике.

— А это, — Афанасьев хлопнул ладонью по последней коробке, — похоже, и есть целая химическая лаборатория.

Я поднял крышку и сразу почуял резкий запах спирта, эфира и еще какой-то химозы. В носу слегка защипало. Внутри стояли склянки, жестяные коробочки, пузырьки, пакетики, лежала серебряная ванночка и еще какие-то свертки.

— Ничего себе... — только и смог вымолвить я.

— Вот тебе и ничего себе, — усмехнулся штабс-капитан. — Больше на набор сумасшедшего алхимика походит, который решил камни в золото перерабатывать.

Инструкции к аппарату оказались, разумеется, на английском. Кое-что я, конечно, понимал, но терминов там было столько, что без словаря разобраться в этой технической тарабарщине вышло бы не сразу.

Хорошо еще, что посредник из Тифлиса на полях и на отдельных приложенных листках убористым почерком перевел самое главное как по аппаратуре, так и по химии. Надеюсь, этого мне хватит.

Афанасьев не торопил, даже велел принести чаю, а потому я уселся у окна и стал читать.

Главный компонент, основа процесса – это коллодий (раствор пироксилина), в который добавляли йодистые соли. Затем шел раствор азотнокислого серебра, в котором стеклянную пластину сенсибилизировали.

Читал я медленно, возвращаясь к одному и тому же по нескольку раз, чтобы не напутать в мелочах. Тут каждая ошибка стоила бы запоротого стекла и кучи потерянного времени.

Для проявления использовали пирогалловую кислоту или железный проявитель. Для закрепления имелся гипосульфит натрия (названный тифлисским аптекарем просто “hypo”). Присутствовал комментарий, что в качестве закрепителя можно также использовать цианистый калий и эта методика считается более современной. Но в данном случае я решил остаться "несовременным", помня впитанные с детства предостережения по поводу токсичности цианистого калия.

Чем дальше я разбирался, тем сильнее меня это затягивало. Мороки тут, правда, было немало, но оттого не менее интересно.

Руки чесались попробовать. Но у Андрея Павловича устраивать такие опыты я не решился. Лучше уж вернуться на постоялый двор, еще раз пройтись по инструкции и спокойно, не торопясь, попробовать в тишине.

— Благодарствую, Андрей Павлович, — пожал я ему руку.

Афанасьев улыбнулся по-отечески и велел кликнуть извозчика.

Пока тот не приехал, я отлучился ненадолго, попросившись в уборную. Там воспользовался хранилищем и достал вторую часть оплаты за аппаратуру. Вернувшись, передал деньги Андрею Павловичу, еще раз искренне поблагодарив его за помощь.