Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 98

– Это тяжело – следить, кто на каком этапе.

– Это работа командира роты, не ваша. Ваша – задавать схему. Я могу написать первый набор правил. Двадцать‑тридцать пунктов. Конкретные ситуации, конкретные действия.

– Когда?

– Через три дня.

– Хорошо.

Гаранин подумал.

– Капитан.

– Да.

– Я ожидал, что вы будете настаивать на полной форме.

– Зачем?

– Потому что метод – ваш. Обычно автор настаивает.

– Метод – не мой, – сказал я. – Метод – общий. Я просто говорю его словами. Если для вашего полка нужны другие слова – я нахожу другие слова. Это не отступление, это адаптация.

Гаранин смотрел.

– Это правильно.

– Это работа.

– Спасибо.

– Не за что.

Я вышел.

На улице – мороз, ясно, солнце низкое. Я шёл к школе и думал: Гаранин вошёл в схему другим путём, чем Корнилов и Безуглов. Через спор, через сопротивление, через прямое «не подходит». И именно потому, что он спорил, он принял глубже, чем те, кто сразу согласился. Те, кто соглашается без спора, потом тоже не спорят, когда метод не работает. А те, кто спорил, – спорят и со своими подчинёнными, когда что‑то идёт не так. Это лучше для дела.

Я мысленно поблагодарил Гаранина – не его лично, а его сопротивление. Оно меня заставило разобрать метод на части. Это была работа, которую я давно должен был сделать и не делал.

Иногда ученики учат больше, чем учителя.

Двадцать пятого января приехала комиссия.

Я знал заранее – Малинин предупредил. Знал состав в общих чертах: проверочная группа Генштаба, не оперативная, инспекторская. Стандартный набор: полковник‑куратор, два майора‑помощника, военный аналитик. Цель – посмотреть, как идёт формирование дивизии, и одновременно – оценить новую штатную единицу инструктора в действии.

Малинин сказал: «не делайте ничего особенного». Я не делал. Мы провели с Дёминым обычное занятие в утром, потом я обошёл два полка по обычному графику. Шмыгалёв принимал комиссию сам, и от меня в первый день никто ничего не требовал.

Вечером первого дня меня вызвали в штаб дивизии.

В большой комнате, где раньше была учительская, сидели четверо – кроме Шмыгалёва и Шукшина, которые стояли в стороне. Полковник‑куратор оказался средних лет, с усталым лицом штабного офицера, который много лет ездит по дивизиям и ничему не удивляется. Двое майоров – один молодой, второй постарше, оба с папками. Аналитик – седой человек в форме без знаков различия, в очках. Этого я в глаза не видел никогда, но почему‑то подумал, что Серебров – точно такого же типа.

– Капитан Ларин, – сказал полковник. – Меня зовут Звягинцев.

– Так точно.

– Садитесь.

Я сел.

– Мы здесь с проверкой формирования. У нас есть несколько вопросов, которые касаются именно вашей штатной единицы.

– Слушаю.

– Первый вопрос – формальный. Штатное расписание капитана‑инструктора было утверждено приказом от семнадцатого декабря сорок второго года. Исполнение – с двадцать восьмого декабря. На сегодняшний день – двадцать восемь дней работы. Какие конкретные результаты?

Я смотрел на Звягинцева. Он не был враждебен – просто отрабатывал форму. У него был чек‑лист, и он по нему шёл.

– Первое. Все три полка дивизии перешли на единый понятийный язык в обучении тактике. Командиры полков владеют методом узловой обороны и штурмовых групп, в полной форме у Корнилова, в рабочей у Безуглова, в осваиваемой у Гаранина.

– Корнилов – это первый полк?

– Так точно.

– Безуглов – второй?

– Так точно.

– Гаранин – третий?

– Так точно.

Звягинцев пометил.

– Второе.

– Второе. Одна из рот третьего полка – старшего лейтенанта Воротынцева – прошла полное переобучение по схеме узловой обороны. Демонстрационное занятие тридцать первого декабря показало работоспособность метода в условиях имитации боевых действий.

– Имитация – это не бой.

– Это так. Но имитация по «настоящему маршу» – без подыгрывания со стороны условного противника – даёт более точную картину, чем парадное упражнение. Я это специально оговорил с командиром полка Корниловым.

– Корнилов согласовал?

– Согласовал.

Звягинцев пометил снова.

– Третье.

– Третье. Образцовый батальон – батальон майора Дёмина – функционирует как обучающее ядро. На нём проводятся демонстрационные занятия для командиров других подразделений дивизии. К двадцатому января демонстрации прошли восемь рот из двадцати семи.

– Это ваш батальон или Шмыгалёва?

– Это батальон майора Дёмина, временно прикомандированный к дивизии генерала Шмыгалёва. По договорённости – насовсем, если решение будет принято наверху.

– Решение принято, – сказал Звягинцев. – С первого февраля батальон Дёмина переводится в состав сто двадцатой дивизии официально. Соответствующий приказ – у Шмыгалёва.

Я смотрел на Шмыгалёва. Он чуть кивнул – да, так.

– Принято, – сказал я.

Звягинцев перешёл к следующему пункту.

– Капитан. Теперь – содержательно. Опишите своими словами метод, который вы преподаёте.

Я думал секунду. Это был тот самый момент, когда не нужно было торопиться. Аналитик в очках смотрел на меня внимательно.

– Метод сводится к одному принципу: командир принимает решения с позиции противника, а не с позиции своих сил. Это меняет геометрию задач: сильные стороны своих позиций перестают быть точкой опоры, точкой опоры становятся слабые стороны позиций противника. Дальше – техника: узловая оборона как пространственная схема, штурмовые группы как временна́я схема, разведка боем как информационная схема. Все три – частные случаи общего принципа.

Молчание.

Аналитик в очках – впервые за разговор – заговорил.

– Капитан. Это вы сами сформулировали?

– Сейчас – да.

– А раньше?

– Раньше формулировал по частям. Сейчас впервые сказал в одной фразе.

– Можете повторить?

Я повторил. Слово в слово.

Аналитик кивнул. Записал – не быстро, аккуратно. Потом снял очки, протёр их платком, надел снова.

– Капитан. Я хочу сказать одну вещь – для протокола.

– Слушаю.

– Эта формулировка – лучше, чем то, что я читал в ваших документах. Вы выросли с лета.

Я не знал, что отвечать.

Звягинцев посмотрел на аналитика.

– Сергеев.

– Да, товарищ полковник.

– Это для протокола или для записи?

– Для записи, – сказал аналитик. – В протокол – оценочные суждения не идут, я знаю.

– Тогда дальше.

Звягинцев вернулся к своему чек‑листу.

– Капитан. Последний вопрос. Через сколько времени дивизия будет готова к реальной боевой работе по новому методу?

Я думал.

– Гарантированно – через шесть недель. Оптимистично – через четыре.

– Это с учётом того, что один из полков отстаёт?

– С учётом.

– Если отстающий полк выбыть – оставшиеся два?

– Готовы через две недели.

Звягинцев пометил.

– Спасибо, капитан. Свободны.

Я встал. Кивнул каждому. Вышел.

В коридоре подождал – ждал, что меня позовут обратно. Не позвали. Зашёл в подвал. Дёмин был там – сидел над картой.

– Как? – спросил он.

– Нормально.

– Аналитик – там был?

– Был.

– Как он смотрел?

– Внимательно.

Дёмин кивнул. Помолчал.

– Капитан.

– Да.

– Аналитик – это и есть Москва.

– Знаю.

– Не Малинин.

– Не Малинин.

– Кто‑то ещё.

– Видимо, да.

Дёмин думал.

– Это хорошо или плохо?

Я смотрел на него.

– Это просто факт.

– Факт – это всегда хорошо или плохо. Просто фактов не бывает.

– Бывает, – сказал я. – Когда не знаешь, к чему он приведёт. Тогда – просто факт. Хорошим или плохим он становится потом.

Дёмин кивнул.

– Логично.

– Я логичный, – сказал я.

– Не только ты, – сказал Дёмин. – Огурцов тоже.

– Огурцов это придумал.

– Огурцов многое придумал.

Я кивнул. Сел рядом с ним у карты. Карта была – зимняя обстановка, по последним сводкам. Котёл в Сталинграде сжимался – окончательная ликвидация шла к концу. Где‑то там был Петров, в той самой соседней роте, в которую он вернулся утром двадцать шестого декабря. Я не получал от него вестей с тех пор. Не из‑за равнодушия – просто связь между прикомандированным капитаном‑инструктором в Бекетовке и старшим лейтенантом в Сталинграде через стандартные каналы шла бы две недели.