Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 97

– Не буду.

– Почему?

– Потому что записываются вещи, которые не помнишь. А это – помню.

Он кивнул. Даже улыбнулся – слабо.

– Хорошее объяснение.

– Спасибо.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Без меня – справляешься?

Я посмотрел на него.

– Справляюсь.

– Точно?

– Точно. Но – хуже, чем с тобой.

– Чем именно хуже?

Я думал.

– Не замечаю мелочей. Ты замечал, я отвлекался. Без тебя – мелочи проходят мимо.

– Какие мелочи?

– Какие у Воротынцева сегодня лицо. Какой у Дёмина голос. Какой ветер на улице.

– Ветер?

– Ты всегда говорил про погоду первым. Без тебя я не замечаю погоду.

Огурцов смотрел.

– Это плохо.

– Это поправимо.

– Поправимо – когда я выйду?

– Поправимо – когда я начну сам замечать.

Он подумал.

– Тогда замечай. Я и без больницы не вечный.

Я молчал.

– Сёма.

– Что.

– Ты что‑то знаешь про себя?

– Не знаю. Просто – старею. И война старит. И простуда сейчас взяла за грудь – раньше не брала так. Это значит, что я не вечный.

– Никто не вечный.

– Да. Но раньше я думал, что я. Сейчас – думаю по‑другому.

Я смотрел на него. Огурцов лежал на больничной койке, бледный, со впалыми щеками. Это было лицо человека, который только что переболел тяжело и впервые понял, что бывает по‑настоящему тяжело – не на войне, а просто так. И что война – это одно, а смерть от обычной простуды – другое, и она к тебе тоже подкрадывается, не спрашивая.

– Сёма.

– Да.

– Я заметил.

– Что?

– Что ты не вечный. Ещё под Ржевом думал. Просто – отгонял.

– Зачем отгонял?

– Чтобы не привыкать к тому, что ты можешь исчезнуть. Я живу так: пока человек рядом – он есть. Когда нет – нет. Не привыкаю заранее.

Огурцов смотрел.

– Это у тебя метод?

– Это у меня сохранение себя.

– Не лучший метод.

– Знаю. Но другого не нашёл.

Он подумал.

– Серёж. Ты не привыкай к моему отсутствию. Я ещё долго буду.

– Точно?

– У меня корова, – сказал он. – Я обещал. Я обещание держу.

– Хорошо.

– А ты – обещание держи насчёт меня. Что довезёшь.

– Держу.

Он кивнул. Закрыл глаза.

– Пойду, – сказал я.

– Иди. Завтра приходи.

– Приду.

Я вышел в коридор. В коридоре санчасти пахло хлоркой и эфиром. Татьяна Андреевна сидела за столиком в конце коридора, что‑то писала.

Я подошёл.

– Татьяна Андреевна.

– Да.

– Как он на самом деле?

– Лучше, – сказала она. – Лекарство хорошее. – Посмотрела на меня. – Спасибо вашему генералу.

– Знали?

– Сама достала бы – но получила без проблем. Это редкость.

– Не за что.

– Капитан.

– Да.

– Ваш старшина – крепкий. Но это была почти настоящая пневмония. Если бы вы не привели его сразу – могло бы быть иначе.

Я молчал.

– Я говорю это, чтобы вы знали: иногда мелочи решают. Вы заметили вовремя.

– Не я заметил. Он не вышел утром на крыльцо.

– Это всё равно вы. Заметить, что человек не вышел утром, – это не «не вы».

Я кивнул.

– Спасибо, Татьяна Андреевна.

– Не за что.

Гаранин принял меня в третий раз двадцать второго января.

Третий раз – это означало, что мы перешли границу. До второго раза каждое посещение было формальным: я приходил, мы говорили о тактике, он кивал, не возражал, но и не открывался. На третий раз он встретил меня иначе. Не у себя в штабной избе – на улице, у крыльца. Стоял с папироской, ждал.

– Капитан.

– Полковник.

– Зайдём ко мне.

Зашли. Изба была командирская, как у Корнилова, но без самовара и без чая. На столе – карта своего полка, исписанная мелкими пометками. Это была первая разница: Корнилов держал карту чистой и работал с ней в голове, Гаранин – расписывал каждую деталь.

– Садитесь.

Я сел.

– Капитан, – сказал Гаранин. – Я вам кое‑что скажу.

– Слушаю.

– Я первые две встречи с вами слушал и кивал.

– Я заметил.

– Сегодня – не буду.

Я смотрел на него.

– Хорошо.

– Не торопитесь говорить «хорошо». Я не уверен, что вам понравится.

– Тогда скажите как есть. Я слушаю.

Гаранин помолчал. Постучал пальцами по краю стола – нервный жест человека, который собирается с мыслями.

– Метод ваш – мне не подходит.

– В чём именно?

– Во всём. Я командир молодой. У меня полк, в котором две трети – необстрелянные. Если я начну учить их «думать с позиции противника» – они перестанут думать вообще. Они и так пока не уверены, в каком конце ствола вылетает пуля. Им нужна не философия, им нужна школа: куда смотреть, куда стрелять, куда бежать.

Я слушал.

– Я вам скажу больше, – продолжил Гаранин. – Я вижу, что у Корнилова работает. И у Безуглова работает. Но у них – другие люди. Корнилов – старый кадровый, у него и сержанты с двадцатых годов. Безуглов – финская, опытный. У меня – молодые, и я сам молодой. Ваша схема для нас – слишком тонкая. Нам нужно толстое.

– Что вы называете «толстым»?

– Простые правила. Не «думать с позиции противника», а «при таком сигнале делай вот это». Готовые действия. Мысль – потом, когда выживут.

Я думал.

Гаранин говорил то, что думал, – это уже было прорывом. До этого он либо кивал, либо отмалчивался. Сейчас – спорил по делу. И спор был не пустой: в нём была правда. Молодой полк, молодой командир, метод требует подготовленности, которой у них нет.

– Полковник.

– Да.

– Вы правы.

Он посмотрел на меня. Не ожидал.

– Что?

– Вы правы. Метод в полной форме у вас не пойдёт. Не сейчас.

– А когда?

– Когда у вас бойцы перестанут бояться выстрела. Это – три месяца, если повезёт. Без везения – полгода.

– У меня нет полгода. У меня есть месяц.

– Знаю. Поэтому – не полная форма. Усечённая.

– Это что?

Я думал. Это был хороший вопрос. Я никогда не разбирал метод на «полную» и «усечённую» формы. Сейчас – пришлось. И я понял, что разбирать – это и было то, чего я раньше не делал.

– Полковник, – сказал я. – Дайте мне час. Потом вернусь.

– Куда уйдёте?

– К Дёмину. Подумаем вместе.

– Хорошо.

Я вышел.

Дёмина нашёл у овражка – он гонял там пулемётный расчёт по новой схеме. Увидел меня, дал команду «продолжай» сержанту, отошёл.

– Что?

Я рассказал.

Дёмин слушал – не торопил. Когда я закончил, он подумал минуту.

– Гаранин прав, – сказал он. – Я и сам думал об этом, не говорил.

– Почему не говорил?

– Не моё было. Ты с ним работал. Я не лез.

– Лезь следующий раз.

– Хорошо.

– Что предложишь?

Дёмин думал.

– Раздели метод, – сказал он. – На две части. Одна – для тех, кто умеет думать. Они получают полный метод. Вторая – для тех, кто пока не умеет. Они получают правила.

– Правила?

– Готовые действия для типовых ситуаций. «Если видишь огневую точку – обходи слева». «Если сосед справа открыл огонь – не вступай раньше, отрабатывай свой сектор». Это правила. Они – частный случай метода. Но не требуют, чтобы боец думал. Боец просто следует.

– Это сужает свободу.

– Сужает. Но даёт выживаемость.

Я думал.

– А когда они выживут – учим думать.

– Точно. Не наоборот.

– Это эволюция.

– Это эволюция.

Я кивнул. Дёмин снова попадал в самое существо. Он видел структуру, которую я в спешке проскочил.

– Спасибо.

– Не за что.

Я вернулся к Гаранину.

– Полковник.

– Да.

– Дёмин предложил.

– Слушаю.

Я объяснил. Гаранин слушал внимательно – не как раньше, кивая для вежливости. Слушал так, как слушают, когда понимают, что им предлагают то, что нужно.

– То есть мне – правила, – сказал он.

– Вам – правила сейчас. Через три месяца – постепенный переход к методу. Тех, кто покажет себя в первых боях, – на полный метод. Остальных – пока на правилах.