Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 87

– Дёмин.

– Да, товарищ капитан.

– Поднимись.

Он поднялся. Посмотрел на меня внимательно – у него был тот же навык, что у Огурцова, читать по лицу больше, чем сказано.

– Что‑то случилось.

– Случилось, – сказал я. – Сядь.

Мы сели на парту – рядом, как сидят школьники, и в этом было что‑то правильное, потому что разговор был тоже школьный по сути: про то, кем человек хочет быть, когда вырастет.

Я рассказал.

Дёмин слушал молча. Не задавал вопросов до конца. Когда я закончил, он сидел секунд десять, смотрел перед собой. Потом сказал:

– Это много.

– Знаю.

– Майор – это много. Капитан‑инструктор – это много. Всё вместе за один раз – много.

– Знаю.

Он подумал.

– Товарищ капитан.

– Да.

– Вы согласны?

– Не знаю.

– Почему?

Я думал – как объяснить. Огурцову я сказал «слишком прямая линия». Дёмину нужно было сказать точнее.

– Потому что я не уверен, что справлюсь как инструктор, – сказал я. – Воевать – умею. Учить одного‑двух рядом – умею. Учить сотнями – это другое. Я не знаю, как это масштабировать без потери качества.

– А как сейчас вы учите?

– По одному, через рядом стоящего.

– Вот пусть так и масштабируется. Не вы – сотням. А вы – десятку. Десяток – каждому по десятку. И так дальше.

Я смотрел на него.

– Это та же узловая оборона, только в обучении.

– Та же, – согласился Дёмин. – Я думал об этом ещё в феврале, когда вы мне объясняли. Подумал: если учить так же, как обороняться, – должно получиться. Опорные пункты вместо линии.

– Когда успел подумать?

– В перерывах между всем остальным.

Он сказал это без иронии. Дёмин думал в перерывах между всем остальным. Это была его особенность – не бросать мысль, даже когда руки заняты другим. Я знал это про него, но каждый раз удивлялся заново.

– Дёмин.

– Да.

– А ты – комбатом? Согласен?

Он думал минуту. Может, дольше. Я не торопил.

– Я думал, что вы спросите когда‑нибудь, – сказал он наконец. – Не сейчас, позже. Но думал.

– И?

– Согласен.

– Боишься?

– Боюсь.

– Чего?

– Что не справлюсь, – сказал он спокойно. – Но это правильный страх. Тот, который заставляет работать, а не отступать.

– Сам формулировка?

– Ваша. Месяца два назад. Я запомнил.

Я кивнул. Дёмин запоминал то, что я говорил, – так же, как Огурцов. Они оба были моими зеркалами с разных углов: Огурцов отражал то, что я делал, Дёмин – то, что я говорил.

– Тогда я согласен, – сказал я.

– На обе должности?

– На обе.

Дёмин посмотрел на меня.

– Почему вы решили только сейчас?

– Потому что ты сказал «согласен».

– Это я повлиял?

– Ты убрал последний аргумент против, – сказал я. – Я сомневался, потому что батальон оставался без меня. Теперь – не остаётся. Просто меняется командир, который уже знает, как я думаю.

– Это неприятный комплимент.

– Это лучший, на который я способен.

Дёмин коротко кивнул. Встал.

– Тогда я к парте, – сказал он. – Снаряжение проверить.

– Иди.

Он ушёл к парте. Я остался сидеть.

Думал – Дёмин сказал «снаряжение проверить» так, как будто ничего не изменилось. Как будто разговор о повышении до майора и о переломе всей нашей структуры был обычным разговором, после которого надо вернуться к снаряжению. Это и было его силой. Он не превращал важное в торжественное. Важное оставалось важным, но руки делали обычное.

Это было правильно. Так и нужно было жить.

Шмыгалёву я ответил на следующее утро – раньше срока.

– Согласен, товарищ генерал.

Он посмотрел на меня без особого удивления. Алтунин в это утро в кабинете не сидел – вернулся в свой штаб. Шукшин был, всё так же молча.

– На обе должности, я понимаю.

– Так точно.

– Дёмин в курсе?

– В курсе. Согласен.

– Хорошо.

Шмыгалёв что‑то записал – не на бумаге, в маленьком блокноте, в котором он, видимо, держал конкретные сроки. Это меня тронуло – генерал, который ведёт собственный блокнот, как Зуев.

– Капитан, – сказал он. – Один вопрос – теперь от меня лично. Не для протокола.

– Слушаю.

– Что вы хотите получить из этой работы?

Я думал.

Это был тот же вопрос, который мне когда‑то задавал Малинин. Тогда я не дал точного ответа. С тех пор я думал – иногда – и ответ постепенно складывался.

– Хочу, чтобы то, что я научился делать на своём масштабе, делали другие на своём, – сказал я. – Не я – много раз. А много людей – один раз каждый. Это умножение, а не повторение.

Шмыгалёв слушал.

– Это амбиция.

– Это работа.

– Хорошо сказано, – сказал он. И записал в свой блокнот ещё что‑то.

Шукшин впервые за два дня сказал слово.

– Капитан.

– Да, товарищ полковник.

– Я слышал про вашу тетрадь.

Я молчал.

– Не покажете?

Я думал – две секунды. Потом достал из планшета. Тетрадь была плотная, с загнутыми углами, с пятнами от воды. Сорок одно имя.

Шукшин взял. Открыл. Читал – не быстро, не медленно. Долистал до конца, до последнего имени. Закрыл. Вернул.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что.

– Это важно, – сказал он. – Что вы их помните.

– Это работа, – сказал я.

Шукшин посмотрел на меня – впервые внимательно. Тихие глаза, я подумал. Очень тихие глаза. Такие бывают у людей, которые много пережили и научились не показывать.

– Работа, – повторил он. – Хорошее слово.

Шмыгалёв закрыл свой блокнот.

– Капитан. С двадцать восьмого декабря приступаете. До этого – отдых.

– Так точно.

– Свободны.

Я вышел.

Огурцов сидел на крыльце – на том же месте, где сидел вчера. Это было его место теперь, в новом месте, и он его обживал точно так же, как обживал каждое новое место за полтора года: одной точкой, с которой видел вход и улицу.

– Ну? – сказал он.

– Согласился.

– Угу.

Он смотрел на улицу. По улице шёл человек с ведром – гражданский, бородатый, в валенках. За ведром тащилась собака, мелкая, чёрная. Это была мирная картина. Я смотрел на неё, и она казалась мне странной – как картина из чужой жизни.

– Сёма.

– Я.

– Двадцать восьмого начинаем.

– Хорошо.

– Ты со мной.

Он посмотрел на меня.

– А куда ж ещё.

– Я думал, может, не захочешь – учительство, всё такое.

– Серёж, – сказал он. – Я с тобой с июня сорок первого. Куда ты – туда я. Это уже не вопрос, это факт.

– Спасибо.

– Не за что.

Помолчали.

– Корову там, наверное, не достать, – сказал он задумчиво.

– В Бекетовке?

– В Бекетовке.

– Может, и достанешь. Тыл всё‑таки.

– Хорошо.

Он закурил. Я смотрел на дорогу, на бородатого мужика с ведром, на чёрную собаку. Двадцать пятое декабря тысяча девятьсот сорок второго года. Сорок один человек в тетради. Капитан‑инструктор и комбат‑Дёмин впереди.

И ещё одиннадцать месяцев до мая сорок четвёртого.

Я считал от конца.

Хватит.

В тот же вечер пришла записка.

Не из Москвы – из Сталинграда. Связной добрался уже затемно, передал прямо в школу. Конверт, мой адрес, почерк незнакомый.

Я открыл. Один лист, очень короткое письмо.

«Капитан Ларин. Узнал, что вас перевели. Поздравляю. Если когда‑нибудь окажетесь в Москве – у меня для вас есть один разговор. Не срочный. Когда время позволит. Серебров.»

Внизу – адрес. Не служебный. Домашний.

Я смотрел на письмо долго.

Серебров. Лето сорок первого, пуща, белорусский лес. Майор разведотдела фронта, который шёл через немецкий тыл один. Тот, кто первым после Капустина что‑то про меня понял и записал. Я не видел его с тех пор и думал, что не увижу никогда.

«Один разговор.»

Это было что угодно. Это могло быть допросом, прикрытым под разговор. Это могло быть предложением. Это могло быть просто – разговор, как написано.

Я держал письмо в руках и думал: это и есть то, что Алтунин не назвал утром. «Есть мнение – выше. Не давить.» Серебров теперь работал где‑то наверху – в Разведупре, скорее всего, по тому, как пришла записка. И, видимо, читал блокноты Зуева. Иначе откуда «один разговор»?