Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 48

— Ещё один документ, — сказал я.

— Ещё один, — согласился он. — Их много не бывает.

Через три дня после Химок — минные поля.

Не мои инициатива — предложение пришло от самого Воронова. Он слышал что-то про мою схему минирования, которую я применял ещё под Ярцево: не равномерно, а в точках замедления. Спросил подробнее.

Я объяснил.

— Стандартная схема — мины через равные промежутки, — сказал я. — Это предсказуемо. Если нашли одну — знают шаг, находят остальные, проходят. Моя схема — мины в точках, где машина вынуждена замедлиться или сузить курс. Повороты, спуски с уклоном, места, где обочина мягкая и машина прижимается к центру. Там мина срабатывает гарантированно, потому что водитель не думает о ней — думает о манёвре.

Воронов слушал.

— Работало?

— Работало, — сказал я. — Под Слонимом — семь машин. Под Ярцево — несколько колонн.

— Кто разрабатывал схему?

— Я.

— По наставлению?

— По логике, — сказал я.

Он думал.

— Инженер Басов будет сопротивляться, — сказал Воронов. — Он человек устава.

— Знаю, — сказал я. — Разрешите попробовать на одном участке. Результат будет говорить сам.

— Один участок, — согласился Воронов. — Но Басов должен присутствовать при установке.

— Пусть присутствует.

Басов присутствовал.

Он был немолодой, основательный, с видом человека, который двадцать лет делал всё по уставу и не собирается менять привычку.

— Это нестандартно, — сказал он, наблюдая, как я выбираю точки.

— Именно, — согласился я.

— Устав предписывает равномерное расположение.

— Устав написан для стандартных условий, — сказал я. — Стандартные условия — это когда у вас есть время и люди выставить полноценное поле. Сейчас — другое.

— Если найдут одну, логика нестандартного расположения непредсказуема, — сказал Басов.

— Именно, — повторил я.

Он думал.

— Рискованно.

— Всё рискованно, — сказал я. — Вопрос в том, какой риск меньше.

Он ещё думал. Потом пожал плечами — не согласился, но принял.

Мы поставили восемь мин на одном километре участка дороги. Я выбирал точки сам, Басов наблюдал и молчал.

На следующее утро Воронов пришёл ко мне.

— Семь машин, — сказал он.

— Семь?

— Семь, — подтвердил он. — Колонна вошла в наш участок, головная машина на повороте, потом четвёртая на спуске, потом ещё. Колонна заблокирована, остальные не прошли. Немцы вызвали сапёров — искали два часа, нашли только пять мин.

— Три не нашли.

— Три не нашли, — согласился Воронов. — Басов стоял рядом и молчал. Потом сказал: перепишу в наставление.

— Это лестно, — сказал я.

— Это правильно, — поправил Воронов.

Письмо пришло вечером того же дня.

Не от Капустина — от неизвестного майора, штамп штаба армии.

Я вскрыл.

«Ларин С. И. Ваши материалы, переданные через командование батальона, рассмотрены. Тактические решения по разведке и минированию переданы для изучения в соответствующие отделы. Продолжайте.»

Подпись — неразборчивая, имя не прочесть. Только звание: майор.

Я перечитал дважды.

«Ваши материалы рассмотрены.»

Это значило: кто-то читал. Не просто получил и отложил — именно рассмотрел. И написал ответ — пусть короткий, пусть безликий, но написал. Это был не рефлекс канцелярии, это был ответ.

«Переды для изучения.»

Схема минирования пошла куда-то дальше. Не просто осела в батальонном журнале — пошла в отдел. Будет изучаться.

«Продолжайте.»

Я смотрел на это слово.

Евстигнеев сказал: «Присматриваем». Майор из штаба армии написал: «Продолжайте». Разные слова — одна мысль. Кто-то видит, кто-то следит, кто-то одобряет.

Машина работала.

Я убрал письмо в нагрудный карман — рядом с запиской Капустина «Жив. Расскажу потом».

Петров нашёл меня вечером — сидел у стены, смотрел на письмо.

— Важное? — спросил он.

— Нужное, — сказал я.

— От кого?

— Из штаба армии.

Петров помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Вы становитесь важным человеком.

Я посмотрел на него.

— С чего ты взял?

— Документы идут наверх, — сказал он. — Рудаков говорил. Коршунов приходил. Теперь штаб армии пишет. — Он смотрел на меня спокойно. — Это не случайность.

— Не случайность, — согласился я.

— Это хорошо?

Я думал секунду.

— Это значит — больше ответственности, — сказал я. — Больше задач. Больше людей, которые смотрят и ждут.

— Вы справитесь, — сказал Петров. Просто так, без сомнения.

— Петров, — сказал я.

— Да?

— Ты изменился.

— Знаю, — сказал он.

— В хорошую сторону.

Он думал секунду.

— Вы помните, что говорили — первые три боя?

— Помню.

— Уже не три, — сказал он. — Много больше.

— Много больше, — согласился я.

— Значит, научился?

— Начал учиться по-настоящему, — поправил я. — Это разные вещи.

— Разные, — согласился он. — Но всё равно хорошо.

Он встал, ушёл.

Я сидел у стены, держал письмо из штаба армии. За окном была ноябрьская темнота, мороз, где-то далеко стреляли — глухо, нечасто. Фронт стабилизировался.

Ненадолго.

В декабре начнётся контрнаступление. Я знал это и ждал. Ждал как человек, который знает, что поезд придёт, — не потому что видит его, а потому что знает расписание.

Расписание здесь было только у меня.

Я убрал письмо к записке Капустина.

Спать.

Глава 26

Снайпер начал работать в первых числах декабря.

Первый выстрел — вечером третьего. Лейтенант Савин выходил из блиндажа, говорил с бойцом на пороге. Пуля вошла в основание шеи. Савин упал сразу — не было ни крика, ни последних слов. Просто был человек, и не стало.

Второй выстрел — утром четвёртого. Капитан Нечаев шёл по траншее, привстал над бруствером на секунду — посмотреть. Этой секунды хватило.

Третий — вечером четвёртого. Рядовой вышел за угол блиндажа по нужде.

Три выстрела. Три убитых. Три разных времени суток, три разных места.

Хороший снайпер.

Рудаков вызвал меня на пятый день — после четвёртого выстрела. Подполковник артиллерии, который приехал на совещание, вышел из штабного блиндажа и шагнул в сторону. Пуля прошла навылет через руку. Выжил — но рука не работала.

— Четвёртый за два дня, — сказал Рудаков. — Люди боятся выходить из укрытий. Это начинает влиять.

— Знаю, — сказал я. — Я уже думал об этом.

— И?

— Двое суток, — сказал я. — Дайте мне двое суток.

— Что будешь делать?

— Наблюдать.

— Наблюдать.

— Да.

Рудаков смотрел на меня.

— Один?

— Один, — сказал я. — С напарником медленнее и шумнее.

— Плечо?

— Плечо в порядке, — сказал я. Почти правда — восемьдесят пять процентов к тому моменту. — Мне нужны глаза и голова. Оба работают.

Он думал секунду.

— Двое суток, — сказал он. — Потом скажешь, что нашёл.

— Потом скажу что нашёл, — согласился я.

Встал.

— Ларин.

— Да.

— Не геройствуй.

— Наблюдаю, — сказал я. — Это не геройство.

Первый день я потратил на изучение мест.

Все четыре выстрела. Я ходил туда, где падали убитые, и смотрел — долго, методично. Откуда мог прийти выстрел, по какому углу, с какой дистанции. Это давало сектор — грубо, но достаточно для начала.

Первый выстрел — лейтенант Савин у входа в блиндаж. Угол падения тела говорил: выстрел с северо-запада, дистанция примерно четыреста-пятьсот метров.

Второй — Нечаев в траншее. Пуля прошла горизонтально, чуть снизу вверх. Это значит: позиция ниже траншеи, западнее, метров триста-триста пятьдесят.

Третий — рядовой за блиндажом. Сложнее: место закрытое, снайпер должен был иметь очень узкий угол обзора. Это высокая позиция — дерево или крыша.

Четвёртый — подполковник у штаба. Рука, навылет, выстрел сбоку. Восточнее, дистанция небольшая — метров двести, может меньше.