Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 47

— Восемьдесят процентов, — сказал я, прежде чем он спросил.

— Этого мало.

— Этого достаточно, — сказал я. — Для того, что сейчас нужно.

Он смотрел на меня.

— Что сейчас нужно?

— Разведка и засады, — сказал я. — Не рукопашная.

Он думал секунду.

— Хорошо, — сказал он. — Но если хирург говорит лечь — ты ляжешь.

— Хирург говорит не делать рывков.

— Ларин.

— Рудаков.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое означало: разговор окончен, ты выиграл, это меня не радует.

— Иди к людям, — сказал он. — Соскучились.

Огурцов не сказал ничего. Просто кивнул, как кивают при виде чего-то ожидаемого.

Петров пожал руку — левую, потому что правая ещё не вполне. Крепко.

— Товарищ лейтенант, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Ещё не лейтенант.

— Пока, — сказал Петров. — Скоро будет.

Это была не лесть — просто констатация. Петров за шесть месяцев научился говорить именно то, что думает, без обиняков. Я ценил это в нём особо.

Харченко поздоровался кивком — как всегда, без лишнего. Сидел и смазывал пулемёт. Это было нормально. Харченко разговаривал с пулемётом чаще, чем с людьми, и пулемёт от этого работал лучше.

Деревянко сказал:

— Хорошо, что вернулся. Рудаков без тебя нервничал.

— Рудаков не нервничает, — сказал я.

— Так все думают, — сказал Деревянко. — А я смотрю внимательно.

В тот же вечер меня вызвал капитан Воронов — не тот Воронов, который был начальником штаба у Рудакова, другой, командир отдельной роты прикрытия. Его я знал шапочно — видел несколько раз, говорили мало.

Этот Воронов был другого склада: спокойный, методичный, без показной жёсткости. Из тех командиров, которые делают дело тихо и не требуют, чтобы это замечали.

— Ларин, — сказал он. — Садись.

Я сел.

— Ты знаешь про Химки?

— Слышал, — сказал я.

— Немцы вышли к Химкам двадцать седьмого. Ближайшая точка к Москве за всю войну. Наши держат, но с трудом. — Он развернул карту. — Нас туда посылают. Завтра выдвигаемся.

— Задача?

— Прикрытие северного направления. Держать шоссе.

Я смотрел на карту. Химки — это не просто деревня у шоссе. Это символ. Если немцы закрепятся здесь — психологически это хуже любого тактического поражения.

— Понятно, — сказал я.

— У меня к тебе отдельная просьба, — сказал Воронов. — Разведка донесла: немцы поставили наблюдательный пункт на северной окраине. Оттуда корректируют артиллерию. Три дня назад накрыли наш штаб — случайно, повезло, что не было людей. Если оставить пункт — накроют снова, уже точнее.

— Снять?

— Снять, — сказал он. — Тихо. Без шума и без следов — чтобы не знали, куда перенести.

— Сколько там?

— По данным — трое, может четверо.

Я думал секунду.

— Когда?

— Послезавтра ночью. Завтра выдвигаемся, устраиваемся, на следующую ночь — работаете.

— Хорошо.

Воронов посмотрел на моё плечо.

— Сможешь?

— Смогу, — сказал я.

— Плечо?

— Мне нужна левая рука и голова, — сказал я. — Оба в порядке.

Он думал секунду. Потом кивнул.

— Людей бери кого хочешь. Не больше трёх.

— Двое хватит, — сказал я. — Петров.

— Петров — хорошо, — сказал Воронов. — Я слышал про него.

— Слышали от кого?

— От Рудакова. — Пауза. — И из документов Зуева. Там про него написано хорошо.

Я посмотрел на него.

— Вы читали блокноты Зуева?

— Часть, — сказал Воронов. — Мне передали выдержки. — Он смотрел на меня спокойно. — Зуев умел видеть людей. Это редкость.

— Редкость, — согласился я.

Химки встретили нас дымом и звуком канонады.

Не далёкой — той, которая уже рядом: слышен каждый выстрел, между выстрелом и разрывом считаешь секунды. Мы занимали позиции по северному шоссе в сумерках, быстро, без суеты.

Петров шёл рядом.

— Видели такое раньше? — спросил он, кивнув на горизонт, где что-то горело.

— Примерно, — сказал я.

— Это Москва горит?

— Подмосковье, — сказал я. — Москва не горит.

— Точно?

— Точно.

Он посмотрел на горящий горизонт. Что-то в его лице — не страх, сосредоточенность особого рода. Человек, который понимает важность момента.

— Хорошо, что вы вернулись, — сказал он.

— Хорошо, что ты справлялся без меня, — сказал я.

Он ничего не ответил. Только кивнул — коротко, по-взрослому.

Наблюдательный пункт мы нашли без труда.

Немцы выбрали место логично — жилой дом на северной окраине, второй этаж, окна смотрят на наши позиции. Хорошая видимость, хорошее укрытие, отход через двор в переулок.

Я смотрел на дом два часа — с разных точек, по очереди. Считал: свет в окне, движение, смена. Трое, как говорила разведка. Сменялись раз в три часа.

Петров лежал рядом на первом часу наблюдения — молчал, смотрел. На втором часу — я отправил его обойти квартал, посмотреть с других сторон. Вернулся через двадцать минут.

— Дверь с тыла, — доложил он. — Не заперта, или заперта слабо — петли старые, одна болтается. Окно на первом этаже с западной стороны — заколочено досками, но доски рассохлись.

— Часовой снаружи?

— Нет. Все трое внутри.

— Уверен?

— Обошёл трижды, — сказал он. — Следов снаружи нет свежих. В снегу — только один след, от двери к соседнему дому и обратно. Старый.

Хорошая разведка. Точная.

— Когда входим?

— В промежутке между сменой, — сказал я. — Свежая смена только устроилась, ещё не втянулась. Уставшая ушла. Окно внимания минимальное.

— Через сколько смена?

— Через час сорок, — сказал я.

Мы ждали.

Дверь с тыла пошла тихо — Петров был прав, петля держала слабо. Я придержал рукой, чтобы не скрипнула, открыл медленно.

Коридор. Лестница наверх. Свет из-под двери на втором этаже.

Я шёл первым. Mauser за плечом — в этой работе он был лишним весом, нужен был нож. Но правая рука не давала уверенности в ноже. Я взял немецкий пистолет — левой рукой, на близкой дистанции достаточно.

Петров — за мной, в трёх шагах.

Лестница не скрипела — старый дом, дерево рассохлось, но именно поэтому не скрипело — плотно.

Дверь на втором этаже.

За ней голоса — двое разговаривали. Третий молчал.

Я открыл дверь.

Следующие секунды — работа.

Трое, как и говорила разведка. Двое у окна с биноклем и картой, один у стены с термосом. Тот, что у стены, увидел меня первым — у него было больше угла обзора на дверь. Но лишнее мгновение — он не понял сразу.

Достаточно.

Петров работал чисто — так, как работает человек, у которого нет лишних движений. Я видел его краем глаза: точно, без колебаний.

Тишина.

Я осмотрел позицию. Хорошая оптика, немецкий полевой бинокль Zeiss — такой же, как у снайпера, которого снял осенью. Карта с отметками — наши позиции, координаты штаба, маршруты движения.

Я взял карту, бинокль. Документы у всех троих.

— Уходим, — сказал я.

Петров уже стоял у двери.

Воронов смотрел на карту — ту, что взяли с пункта.

Долго. Не спеша.

— Они знали про наш штаб, — сказал он.

— Знали, — согласился я. — Вот отметка — время, координаты, предполагаемый состав.

— Когда планировали накрыть?

— Судя по дате — два дня назад, — сказал я. — Опередили.

Воронов кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь они не знают, откуда началось. Перенесут пункт — мы уже не там.

— Именно, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Петров как работал?

— Хорошо, — сказал я. — Лучше, чем от него ожидали бы.

— Ты ожидал?

— Я — ожидал.

Воронов положил карту.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты умеешь делать людей лучше, — сказал он. — Это не про тактику. Это про что-то другое.

Я смотрел на него.

— Они сами становятся лучше, — сказал я.

— С тобой, — сказал Воронов. — Это разница.

Я не нашёл, что ответить.

— Это важное качество, — продолжал он. — Для командира — важнее многих других. — Пауза. — Я напишу про это. Отдельно.