Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 28

Я не планировал этого.

Просто делал то, что умел.

Наверное, так и бывает — когда делаешь своё дело честно и не останавливаешься, оно само прокладывает дорогу.

Или так бывает только здесь, в этой войне, где всё рушится так быстро, что хороший человек на хорошем месте замечается немедленно.

Я не знал, какой из этих вариантов правда.

Может быть, оба.

Туман над рекой густел, скрывал воду. За туманом — немецкий берег, немецкие позиции, люди, которые завтра снова попробуют переправиться.

Я смотрел на туман и думал: всё только начинается. Месяц позади — впереди три с лишним года. Смоленск ещё держится, но не удержится. Потом — отступление, Вязьма, Москва. Самое тяжёлое — впереди.

Но сейчас был этот тихий вечер, эта река, этот туман.

И звание, которое я не просил, но принял.

И люди, которые шли за мной — потому что так получилось, а не потому что я просил.

Я повернулся и пошёл в блиндаж.

Завтра — снова работа.

Глава 15

Капустин уехал на следующий день.

Не ушёл — именно уехал: за ним прислали связного с лошадью и запиской от штаба дивизии. Его переводили — новая должность, другой батальон, где-то восточнее. Повышение, судя по тому, что связной держался почтительно.

Я узнал об этом случайно — увидел, как Капустин собирает вещи у дерева. Вещей было немного: планшет, фляга, смена белья в тряпице. Он укладывал всё методично, без спешки.

Я подошёл.

— Переводят, — сказал он, не оборачиваясь.

— Вижу.

— Майор, — сказал он. Просто так, без интонации. Словно примерял слово.

— Поздравляю.

Он обернулся. Посмотрел на меня — с тем выражением, которое я за два месяца научился читать точно: он думал, правильно ли сказать то, что думает.

— Я за тебя спокоен, — сказал он.

— Напрасно, — сказал я.

— Нет, — сказал он. — Не напрасно.

Он закрыл планшет, закинул на плечо.

— Ларин.

— Да.

— Я написал ещё один документ, — сказал он. — Вчера вечером.

— Что за документ?

— Подробную аналитическую записку, — сказал он. — Не рапорт — именно записку. Там я изложил всё, что наблюдал за два месяца. Каждое твоё решение, которое считаю нестандартным. Каждую ситуацию, где ты действовал иначе, чем предполагает обычная подготовка. С анализом — почему это правильно, как это соотносится с уставом и где выходит за его рамки.

Я смотрел на него.

— Зачем?

— Потому что это должно быть записано отдельно, — сказал он. — Реляция — это для звания и награды. Записка — это для тех, кто умеет читать между строк. Таких людей в штабах немного, но они есть.

— Куда она пойдёт?

— В штаб армии. Через Громова — он согласился передать.

— Громов читал?

— Громов редактировал, — сказал Капустин. — Некоторые места он счёл излишне подробными. Я с ним поспорил. В итоге — оставили всё.

Я думал секунду.

— Там написано про немецкий?

— Там написано про всё.

— Про то, что я не объясняю происхождение своих знаний?

— Там написано, что происхождение неизвестно, но результат очевиден, — сказал Капустин. — И что в военное время результат важнее происхождения.

— Это может не понравиться особому отделу.

— Не понравится, — согласился он. — Но записка адресована не особому отделу. Адресована начальнику оперативного отдела штаба армии. Это другие люди.

Я смотрел на него.

— Вы рискуете, — сказал я.

— Я пишу то, что думаю, — сказал он. — Это не риск. Это обязанность.

Связной подвёл лошадь. Капустин взял повод.

— Ларин.

— Да.

— Воюй так же.

— Постараюсь.

— Не постараюсь, — поправил он. — Воюй.

Он сел в седло — неловко, он был пехотный командир, не кавалерист. Но выровнялся, тронул лошадь.

Я смотрел ему вслед.

Он не оглянулся.

Огурцов видел, как он уезжал.

Подошёл ко мне, встал рядом, проводил взглядом.

— Жалко, — сказал он.

— Жалко, — согласился я.

— Хороший был командир.

— Хороший.

— Теперь кто?

— Рудаков, — сказал я.

— Рудаков другой.

— Другой, — согласился я.

— Не лучше, не хуже, — сказал Огурцов. — Просто другой.

Я посмотрел на него.

— Ты хорошо разбираешься в командирах, — сказал я.

— Я разбираюсь в людях, — поправил он. — Командиры — это люди.

— Логично.

— Я вообще логичный, — сказал он без тени иронии.

Мы постояли ещё немного. Капустин уже скрылся за деревьями.

— Идём, — сказал я.

— Идём, — согласился Огурцов.

Через три дня пришли немцы.

Не к переправе — с севера, лесом. Разведка их прозевала — у Рудакова разведки было мало, я говорил об этом, но людей не хватало. И вот — результат.

Я узнал в шесть утра: посыльный прибежал в блиндаж, тряхнул за плечо.

— Товарищ младший сержант. Немцы с севера. Рудаков зовёт.

Я был на ногах за двадцать секунд.

У Рудакова собрались быстро — он, Воронов, Лещенко и я. Карта на ящике, пальцы тычут в точки.

— Здесь и здесь, — говорил Рудаков. — Человек сто, может больше. Идут на наши тылы — к складам и к штабу.

— Пехота только? — спросил я.

— Пока видели только пехоту, — сказал Воронов.

— Тяжёлого оружия не слышно? — спросил я.

— Не слышно.

Я смотрел на карту.

Сто человек с севера — это не случайный дозор. Это целенаправленный обходной манёвр. Кто-то у них думает тактически: пока мы держим переправу с запада, они заходят в тыл. Грамотно.

— Где они сейчас? — спросил я.

— Вот здесь, — Воронов показал. — Двигаются медленно — лес густой.

— До складов?

— Километра три.

— Времени — час, может чуть больше.

— Именно, — сказал Рудаков. — Что делаем?

Я смотрел на карту. Думал быстро — привычно уже, как переключатель: вот задача, вот ресурсы, вот ограничения.

Ресурсы: у нас больше людей, но половина на позициях у реки, оттуда снимать нельзя. Свободных — человек семьдесят.

Ограничения: лес густой, тяжёлое оружие не развернуть, только пехота.

Местность: между немцами и складами — овраг, я его видел, когда разведывал периметр. Неглубокий, но заросший, замедлит движение.

Задача: не дать им выйти к складам. Или уничтожить, или отогнать, или связать боем, пока склады не эвакуируют.

— Эвакуируем склады, — сказал я. — Немедленно. Всё, что можно унести — уносим, что нельзя — прячем или портим.

— Это первое, — сказал Рудаков.

— Первое и параллельное, — сказал я. — Пока склады эвакуируют — я беру тридцать человек и иду к оврагу. Встречаю их там, задерживаю. Сколько нужно — на столько и задерживаю.

— Тридцать человек против ста.

— В лесу у оврага — хорошее соотношение, — сказал я. — Они не знают, сколько нас. Ударим — отойдут, перегруппируются. Потеряем двадцать минут. Потом ещё раз — ещё двадцать.

— Рискованно.

— Есть другой вариант? — спросил я.

Рудаков смотрел на карту.

— Нет, — сказал он. — Бери тридцать. Воронов, эвакуация складов — твоё.

Тридцать человек — моих двенадцать и ещё восемнадцать от Рудакова. Среди своих — Огурцов, Петров, Харченко с пулемётом, Деревянко. Надёжный костяк.

Шли быстро — лес я уже знал, выбирал путь без раздумий. Овраг нашли за двадцать минут.

Я расставил людей за десять минут: Харченко с пулемётом на левом фланге, перекрывает дно оврага. Деревянко с шестью людьми — правый фланг, обходная тропа за оврагом. Основная группа — по центру, я с Огурцовым и Петровым.

— Слушать меня, — сказал я негромко. — Подпускаем вплотную к оврагу. Первый огонь — по моей команде. Потом работаем и отходим — пятьдесят метров назад, снова встаём. Потом ещё пятьдесят. Понятно?

Кивали.

— Главное — не останавливаться на одном месте. Ударили, отошли, снова ударили.

— Как засада, — сказал кто-то из рудаковских.

— Как засада, — согласился я. — Только подвижная.

Ждали семь минут.

Немцы шли не тихо — в лесу трудно идти тихо большой группой. Я слышал их за минуту до появления: треск веток, приглушённые команды, звяканье снаряжения.