Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 27

— Ларин, — сказал Рудаков. — Это майор Громов из штаба дивизии.

Громов смотрел на меня. Взгляд изучающий — быстрый, оценивающий. Профессиональный взгляд.

— Ларин Сергей Иванович? — спросил он.

— Так точно.

— Ефрейтор?

— Так точно.

— Пока ефрейтор, — сказал Рудаков.

Громов кивнул — не Рудакову, себе.

— Я читал реляцию, — сказал он. — И рапорт Капустина. И отдельную записку майора Сереброва.

Я молчал.

— Три документа на одного ефрейтора, — сказал Громов. — За месяц.

— Месяц был насыщенный, — сказал я.

Громов смотрел на меня — без улыбки, без раздражения. Просто смотрел.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал он. — Отдельно.

— Хорошо.

Мы отошли в сторону — метров тридцать, за угол блиндажа. Сели на брёвна.

— Серебров написал интересную вещь, — сказал Громов.

— Что именно?

— Что ты работаешь с пленными так, как работают профессиональные разведчики. Не давишь, не угрожаешь — разговариваешь. И из разговора вытаскиваешь то, что нужно.

— Это несложно, — сказал я. — Нужно спрашивать о людском, а не о военном.

— Объясни.

— Человек на допросе ждёт вопросов про позиции, про численность, про маршруты, — сказал я. — Он готов молчать об этом или врать. Если спросить про семью, про еду, про усталость — он расслабляется. А расслабленный человек говорит лишнее.

Громов слушал.

— Это ты сам придумал?

— Читал, — сказал я.

— Что читал?

— Разное, — сказал я. — Про психологию. Про разведку.

— В Воронеже.

— В Воронеже.

Он смотрел на меня. Долго, без спешки.

— Ларин, — сказал он. — Я майор штаба дивизии. Моя работа — в том числе находить людей, которые могут делать определённые вещи. Не всегда обычные вещи.

Я ждал.

— Ты можешь делать необычные вещи, — сказал он. — Это очевидно из документов и из того, что я вижу сам. Вопрос — откуда это у тебя, — я не буду задавать. Мне это не важно.

— Важно для особого отдела, — сказал я.

— Для особого отдела — да, — согласился он. — Но ты пока не у особого отдела. Ты у меня.

— Что это значит?

— Это значит, что я хочу поставить тебя туда, где ты будешь полезен, — сказал он. — Не на позиции у реки. Туда тебя поставить — всё равно что поставить хирурга копать окопы.

— Хирурги копают окопы наравне со всеми, — сказал я. — Когда надо.

— Когда надо — да, — сказал он. — Но я говорю о системе, а не о конкретном дне. В системе — хирург должен оперировать.

Я смотрел на него.

— Что вы предлагаете?

— Сначала — звание, — сказал он. — Приказ придёт сегодня, я уже подписал.

— Рудаков говорил — младший сержант.

— Младший сержант, — подтвердил он. — И официально — командир взвода.

— А потом?

— Потом посмотрим, — сказал он. — Война длинная. Люди нужны везде. Такие люди — нужны особенно.

Это было уклончиво. Он говорил намёками — профессиональная привычка человека из штаба.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо? — переспросил он.

— Я принимаю звание и должность, — сказал я. — Остальное — по обстановке.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом чуть кивнул.

— По обстановке, — согласился он. — Разумный подход.

Приказ зачитали вечером.

Рудаков построил батальон — всех, кто был не на позициях. Человек двести с лишним, стояли в три шеренги на краю поля. Вечер был тихий, тёплый ещё — август заканчивался, но тепло держалось.

Воронов читал приказ — ровным голосом, без интонаций:

— «За проявленные тактическую грамотность, личную храбрость и умелое командование в боях за переправу на реке Вопь, а также за успешно проведённые разведывательные операции в немецком тылу в период с двадцать второго июня по двадцать пятое августа тысяча девятьсот сорок первого года, ефрейтор Ларин Сергей Иванович представляется к медали „За боевые заслуги“ и внеочередному присвоению воинского звания младший сержант с назначением на должность командира взвода.»

Тишина.

Потом кто-то в строю хлопнул — один раз, неловко. Потом ещё. Потом несколько человек.

Рудаков сделал шаг вперёд.

— Ларин. Выйти из строя.

Я вышел.

Он смотрел на меня — серьёзно, без театра. Достал из кармана что-то маленькое — треугольный знак различия, один. Младший сержант.

— Нашивку пришьёшь сам, — сказал он. — Иголка с ниткой — личный вопрос. — Он подал руку. — Поздравляю.

Я пожал руку.

— Спасибо, — сказал я. Пятый раз.

— Встать в строй, — сказал Рудаков.

После построения Огурцов нашёл меня у колодца.

Он выглядел точно так же, как всегда — круглое лицо, щетина, спокойные глаза. Достал кисет.

— Будешь?

— Буду.

Мы закурили.

— Младший сержант, — сказал он.

— Младший сержант.

— Командир взвода.

— Командир взвода.

— Скоро обгонишь Капустина, — сказал он.

— До Капустина далеко, — сказал я.

— Не так далеко, как кажется, — сказал он.

Мы курили молча. Вечер был тихий, небо светлело на западе — там, где было солнце. Где-то за рекой изредка постреливали, но негромко, привычно — так стреляют, когда просто напоминают о себе.

— Огурцов, — сказал я.

— М?

— Ты думал когда-нибудь — зачем ты это делаешь?

— Что именно?

— Вот это всё, — сказал я. — Воюешь. Идёшь туда, куда страшно. Не убегаешь.

Он думал долго — по его меркам долго, обычно он отвечал быстро.

— Нет, — сказал он наконец. — Не думал.

— Почему?

— Потому что если начнёшь думать — остановишься, — сказал он. — А останавливаться нельзя. Вот и не думаю.

Я смотрел на него.

— Это мудро, — сказал я.

— Это просто, — поправил он. — Мудрость — это когда сложно. А это просто.

Докурил, растоптал окурок.

— Ларин.

— Да.

— Ты всё-таки думаешь. Я вижу.

— Думаю, — согласился я.

— И не останавливаешься.

— Не останавливаюсь.

— Как?

Я думал секунду.

— Потому что если остановлюсь — они остановятся, — сказал я и кивнул в сторону лагеря.

Огурцов посмотрел туда, куда я кивнул. Потом снова на меня.

— Понял, — сказал он. Коротко, без лишнего. Как всегда.

Петров Коля нашёл меня позже — когда уже совсем стемнело.

Он подошёл тихо, встал рядом. Долго молчал — тоже умел уже.

— Ларин.

— Да.

— Я правильно работал ночью? По плоту?

— Правильно, — сказал я.

— Петров не промахивался?

— Не промахивался.

Он помолчал.

— Это был третий бой, — сказал он. — Тот, у реки ночью. Или уже не третий, я со счёту сбился.

— Больше третьего, — сказал я.

— Значит, научился?

Я смотрел на него. Восемнадцать лет, лопоухий, уже без той детской растерянности, с которой стоял в теплушке у Бреста. Что-то изменилось в нём за месяц — не жёсткость, не цинизм. Просто — уверенность. Тихая, без пафоса.

— Начал учиться, — сказал я. — Это я говорил.

— Начал, — согласился он. — Но уже что-то умею.

— Умеешь, — согласился я. — Стреляешь хорошо. Ходишь тихо. Ждёшь команды. Не паникуешь.

— Это немного.

— Это основа, — сказал я. — Остальное — сверху.

Он думал.

— Ларин, а вы когда научились всему?

Я думал секунду. Правда: двадцать шесть лет. Неправда: никогда не заканчивается.

— Учусь до сих пор, — сказал я.

Он смотрел на меня.

— Правда?

— Правда.

— И что вы ещё не умеете?

— Многое, — сказал я. — Но это отдельный разговор.

Он кивнул. Принял как есть, не стал давить.

— Спокойной ночи, товарищ младший сержант, — сказал он. Первый раз с новым обращением — немного торжественно, но без иронии.

— Спокойной, Петров.

Он ушёл.

Я стоял один. Над рекой поднимался туман — лёгкий, белёсый, стелился по воде. Тихо. Немцы молчали этой ночью.

Младший сержант. Командир взвода.

Я думал о той цепочке, которая запустилась сама собой: Капустин написал рапорт в пуще — рапорт дошёл до Рудакова, Рудаков написал реляцию, реляция дошла до Громова, Громов подписал приказ. Три месяца войны — и из красноармейца с семью классами образования получился командир взвода с двумя наградами.