Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 21

Патруль прошёл в три пятнадцать — двое, фонарик прыгал. Я засёк время.

— Сорок минут, — сказал я тихо.

— До следующего, — уточнил Огурцов.

— Да. Нам нужно двадцать — дойти, сделать, уйти. Остаток — запас.

— Запас маленький.

— Хватит.

Огурцов помолчал.

— Ладно, — сказал он.

Мы ждали ещё пятнадцать минут — дать патрулю отойти подальше. Потом я поднял руку: вперёд.

Поле мы шли медленно — не перебежкой, а пригнувшись, равномерно, без резких движений. Трава по колено — хорошо, скрывает ноги. Луны нет — хорошо, темно.

Разрыв в проволоке нашёл точно — помнил откуда смотрел. Метр с небольшим, края прижаты к земле — немцы сами ходили здесь. Я прошёл первым — осторожно, не задев проволоку. За мной — Огурцов, Горобец, Деревянко.

Пулемётное гнездо было в двадцати метрах.

Я видел двух человек — один сидел за щитком пулемёта, другой лежал рядом, спал. Спящий — плохо: он неуправляем, может среагировать неожиданно.

Я показал Огурцову — спящий его. Горобцу — тот, что за пулемётом.

Считал до трёх в голове.

Три.

Это заняло меньше времени, чем прошло с тех пор.

Пулемёт — MG-34, хороший. Я снял его с треноги — тяжёлый, но унести можно. Огурцов взял коробку с лентой. Горобец забрал карабины.

— Уходим.

Обратно через поле — быстрее, уже не так осторожно, потому что времени меньше. Я считал: ушли семь минут назад, патруль через тридцать три. Успеваем.

Успели.

Лес принял нас обратно — темнота, запах хвои, тишина.

Петров Коля, который ждал у края с тремя другими, увидел нас — выдохнул. Я видел, как он выдыхал, и понял: он не показывал, что нервничает, но нервничал.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — сказал я. — Идём.

Рудаков ждал.

Когда я доложил — коротко, без деталей — он смотрел на пулемёт, который Мельник положил перед ним на землю.

— Чисто?

— Чисто, — сказал я.

— Потери?

— Нет.

Он помолчал.

— Воронов, — позвал он.

— Я, — отозвался капитан из темноты.

— Оформи представление. Ларин Сергей Иванович, ефрейтор. За успешно проведённую разведку и ночной налёт на огневую точку противника. Медаль «За отвагу» и представление к младшему сержанту.

Я стоял и слушал.

— Кроме того, — продолжал Рудаков, не меняя тона, — запиши в журнал: ефрейтор Ларин назначается командиром разведывательного отделения батальона.

Воронов что-то писал в темноте.

— Это официально? — спросил я.

— Официально, — сказал Рудаков. — Вопросы?

— Один, — сказал я.

— Говори.

— Тот проход на севере, который освободился, — сказал я. — Нужно им воспользоваться завтра. До того, как немцы поставят новый пулемёт.

Рудаков смотрел на меня секунду.

— Завтра с утра выдвигаемся, — сказал он. — Ты пойдёшь авангардом.

— Принято.

— Иди спать, ефрейтор.

Я пошёл.

Огурцов нагнал меня через десять шагов.

— Слышал? — сказал он.

— Слышал.

— Медаль.

— Медаль, — согласился я.

— За отвагу, — сказал он. — Это хорошая медаль.

— Хорошая.

— Первая?

— Первая, — сказал я.

Он помолчал.

— Поздравляю, — сказал он. — Хоть и ефрейтор пока.

— Спасибо.

— А то, что младший сержант скоро — это тоже хорошо.

— Хорошо.

— Слушай, — сказал Огурцов. — А ты вообще думал когда-нибудь, что так выйдет? Что ты будешь тут — медали, отделения, разведка?

Я думал секунду.

— Нет, — сказал я.

— И я нет, — сказал он. — А вот — вышло.

Он остановился у своей лёжки, лёг, закрыл глаза.

— Спокойной ночи, товарищ командир разведки, — сказал он.

— Спокойной, — сказал я.

Лёг.

Над лесом было то же небо — тёмное, звёздное, равнодушное ко всему, что происходило внизу. Медведица на севере, Полярная в центре. Мы завтра идём на восток — от неё.

Медаль. Младший сержант. Командир разведки.

Двадцать три дня назад я проснулся в теплушке у Бреста с красноармейской книжкой и семью классами образования.

Двадцать три дня.

Я думал о Дёмине. О том, как он сказал: обуза. О феврале, о кухне, о мокром снеге за окном. О мальчишках, которые воевали там, пока я сидел на пенсии.

Здесь никто не сказал обуза.

Здесь — медаль и разведка.

Я закрыл глаза.

Завтра — выход из леса. Потом — Смоленск. Потом — всё, что будет после Смоленска.

Работы хватало.

От автора: большое спасибо, что обратили внимание на мое творчество. Если книга вам понравилась, пожалуйста, добавьте мою страничку в друзья. Спасибо!

Глава 12

Рудаков брился раз в три дня.

Я заметил это случайно — так же, как когда-то заметил привычку Капустина бриться каждое утро. Рудаков появлялся перед строем с щетиной, потом с короткой бородой, потом вдруг — чисто выбритый, подтянутый, как будто только что из казармы. Никакой системы, никакого ритуала. Просто — когда находил время.

Это говорило кое-что о человеке. Капустин держал форму принципиально, как внутреннее правило. Рудаков держал её тогда, когда мог, — и это тоже было правило, только другое. Более гибкое.

Гибкость в командире — хорошее качество. Если она не переходит в беспринципность.

Рудаков не переходил.

Мы стояли в его батальоне уже четыре дня, и за эти четыре дня я составил о нём довольно подробное представление.

Плюсы: умный, быстро соображает, не боится принимать решения. Умеет слушать — редкость для майора, который привык командовать. Когда я докладывал про разведку, он не перебивал и не поправлял — ждал, пока я закончу, задавал точные вопросы. Трёхсот человек держал в порядке три недели в лесу без связи со штабом — это требует характера.

Минусы: разведки почти нет, это я уже говорил. И ещё — он немного переоценивал собственные позиции. Не критично, но заметно: когда Воронов предложил отойти на два километра восточнее, Рудаков отмахнулся. «Нас здесь не найдут.» Может, и не найдут. Но «может» — это не план.

Воронов — другой. Капитан, начальник штаба, молчаливый, карандаш в руке постоянно. Думает медленнее Рудакова, но точнее. Если Рудаков — скорость, то Воронов — точность. Хорошая пара, если умеют слышать друг друга.

Умели — я видел это на второй день, когда они спорили о маршруте выхода. Спорили жёстко, но по существу, без обид. Это признак здоровых рабочих отношений.

На пятый день Рудаков вызвал меня после завтрака.

Завтрак был скромный — каша из трофейного зерна, которое нашли на брошенном хуторе, и кипяток. Я ел и смотрел на батальон: люди сидели группами, разговаривали, кто-то чистил оружие. Три недели в лесу — и дисциплина держится. Это заслуга Рудакова.

— Ларин, — сказал посыльный. — Майор зовёт.

Рудаков сидел у дерева с картой на колене. Рядом — Воронов со своим карандашом. И ещё один человек, которого я раньше не видел: немолодой, лет сорока пяти, в форме без знаков различия. Смотрел на меня внимательно — не враждебно, просто очень внимательно.

— Садись, — сказал Рудаков.

Я сел.

— Это майор Серебров, — сказал Рудаков. — Из разведотдела фронта. Вышел к нам вчера вечером.

Серебров кивнул. Не протянул руку, просто кивнул.

— Серебров хочет поговорить с тобой, — сказал Рудаков. — Я разрешил.

— О чём? — спросил я.

— О разведке, — сказал Серебров. Голос у него был негромкий, ровный — такой, который не запоминается сам по себе, но слова запоминаются.

— Я слушаю.

— Нет, — сказал Серебров. — Сначала я слушаю. Расскажи о том, что делал последние три недели. Подробно.

Я смотрел на него секунду. Разведотдел фронта — это серьёзно. Не особый отдел, не НКВД, но тоже серьёзно. Этот человек умеет задавать вопросы и умеет слышать ответы.

Я рассказал. Подробно — как просил. Пуща, засады, мины, пленные, гать. Серебров слушал не перебивая, только иногда что-то помечал в блокноте — маленький, потрёпанный, явно не первый месяц в работе.