Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 20

Он посмотрел на Капустина. Капустин не изменился в лице.

— Понятно, — сказал Рудаков без иронии. — Иди.

Мы вышли ночью — я и Огурцов. Петров Коля попросился третьим. Я подумал и взял — он уже умел ходить тихо, умел ждать, умел не двигаться когда надо.

Шли на запад — туда, где по логике должны были стоять немецкие передовые позиции.

Нашли их на рассвете.

Позиция у деревни — я видел её с холма через лес. Немцы стояли грамотно: пулемётные гнёзда на высотках, окопы полного профиля, колючая проволока по периметру. Два орудия — семидесятипятимиллиметровые, я опознал по силуэту. Миномёты — видел три расчёта.

Я лежал и считал. Огурцов лежал рядом, смотрел.

— Сколько народу, думаешь? — спросил он тихо.

— Рота, может полторы, — сказал я. — Плюс артиллерия. Усиленная позиция.

— Зачем им здесь так много?

— Прикрывают дорогу, — сказал я. — Вон та дорога — она на Смоленск. Это опорный пункт.

— Наши её хотят перекрыть?

— Хотели бы, — сказал я. — Но пока не могут.

Мы лежали ещё два часа. Я запоминал — расположение позиций, маршруты патрулей, смену часовых. Это была не просто разведка — это была работа, которую я умел делать хорошо: видеть систему в наборе деталей.

Потом — второй район. Там оказалось проще: небольшой заслон, человек сорок, временные позиции. Они собирались уходить — сворачивали полевую кухню, грузили в машины. Куда — непонятно, но явно меняли дислокацию.

К вечеру первых суток у меня было то, что просил Рудаков.

Вернулись на следующий день к полудню. Рудаков принял сразу — ждал.

Я докладывал по схеме, которую нарисовал прямо в лесу на листе из тетради. Рудаков смотрел, не перебивал. Рядом стоял его начальник штаба — капитан Воронов, молчаливый, с карандашом в руке.

— Орудия вот здесь и вот здесь, — говорил я. — Пулемётные гнёзда — здесь, здесь и здесь. Проволока по периметру, но с севера — разрыв метров десять, там они сами ходят. Патруль — каждые сорок минут, двое, маршрут вот этот.

— Слабое место? — спросил Рудаков.

— Северный фланг, — сказал я. — Там лес подходит близко, разрыв в проволоке, пулемёт смотрит на восток. С севера — мёртвая зона метров тридцать.

— Тридцать метров мёртвой зоны.

— Тридцать, — подтвердил я. — Если подойти ночью, между патрулями — можно снять пулемётное гнездо раньше, чем они поймут.

Рудаков смотрел на схему долго.

— Ты предлагаешь атаку?

— Предлагаю ночной налёт на пулемётную точку, — сказал я. — Не атаку позиции — это другое. Точечный удар: снять пулемёт, уйти. Они потеряют пулемёт и не поймут откуда.

— Зачем?

— Потому что этот пулемёт перекрывает дорогу к деревне, — сказал я. — Если его нет — у вас открывается проход. Можно выйти из леса в сторону Смоленска.

Рудаков поднял взгляд.

— Нам приказано держать позицию в лесу.

— Знаю, — сказал я. — Но если немцы начнут прочёску — в лесу вы будете заперты. Нужен запасной выход.

Рудаков смотрел на меня. Долго, без выражения.

— Ты ефрейтор, — сказал он наконец.

— Так точно.

— Говоришь как командир полка.

Я промолчал.

— Воронов, — сказал Рудаков не оборачиваясь.

— Я, — отозвался капитан.

— Что думаешь?

Воронов смотрел на схему. Карандаш в руке не двигался.

— Логично, — сказал он. — Если данные разведки верны.

— Верны, — сказал я.

— Ты уверен?

— Лежал там шесть часов, — сказал я. — Считал смены патруля трижды. Один раз — ошибка, два раза — случайность, три раза — закономерность.

Воронов посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не ожидал — не скептицизм, а интерес. Профессиональный, чистый.

— Где ты служил раньше? — спросил он.

— Нигде, — сказал я. — Это первая служба.

— Первая, — повторил он без интонации.

— Так точно.

Рудаков закрыл разговор:

— Думаю до вечера. Свободен, ефрейтор.

Вечером пришёл Зуев.

Он провёл эти двое суток в батальоне — разговаривал с людьми, как всегда. Но сейчас лицо у него было другим — не рабочим, а задумчивым.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Я поговорил с бойцами Рудакова. Про то, что было до.

— И?

— Они из-под Минска, — сказал он. — Они видели первые дни. — Он помолчал. — Там было очень плохо.

— Знаю.

— Они рассказывают — люди бежали, бросали оружие. Командиры исчезали. — Он смотрел на огонь. — Один говорит — видел, как полковник снял петлицы и пошёл в сторону немцев.

Я молчал.

— Вы не удивляетесь, — заметил Зуев.

— Нет.

— Почему?

— Потому что когда система рушится быстро — люди реагируют по-разному, — сказал я. — Большинство держатся. Некоторые — нет. Это не трусость только, это ещё и растерянность. Когда не понимаешь, что происходит — трудно держаться.

— Вы понимали, что происходит?

— С первого дня, — сказал я.

— Как?

Я думал, что ответить. Правда: потому что знал. Неправда: потому что логика.

— Потому что смотрел на факты и складывал их, — сказал я. — Немцы идут быстро, наши отступают. Это значит — надо уходить от дорог и думать о том, что будет через неделю, а не сегодня.

Зуев слушал.

— Вы думаете через неделю, — сказал он. — Большинство людей — только сегодня.

— Это не достоинство, — сказал я. — Это просто — как устроена голова.

— Нет, — сказал он. — Это достоинство. — Он помолчал. — Я думал о вас эти двое суток.

— И что надумали?

— Что у вас есть ответы, которых вы не даёте, — сказал он. — И что у меня нет способа их получить. — Пауза. — И что это, возможно, правильно.

Я посмотрел на него.

— Почему правильно?

— Потому что человек имеет право на то, что его. — Он говорил медленно, как будто формулировал для себя. — Я политрук. Моя работа — люди, их убеждения, их состояние. Но не их тайны. Тайны — это другое.

— Зуев, — сказал я.

— Да?

— Вы хороший политрук.

Он смотрел на меня — с удивлением. Искренним.

— Почему вы так говорите?

— Потому что вы только что провели границу между своим делом и чужим, — сказал я. — Это редкое качество для любой должности.

Он думал.

— Я запишу это в блокнот, — сказал он наконец. — Что вы так думаете.

— Зачем?

— Для отчёта, — сказал он. — Когда выйдем к своим.

— Там будет странный отчёт, — сказал я.

— Там будет честный отчёт, — поправил он.

Рудаков принял решение к ночи.

Налёт — да. Группа — десять человек. Командир группы — Ларин.

Это последнее я услышал и поднял взгляд на Рудакова.

— Я?

— Ты, — сказал Рудаков. — Ты разрабатывал. Ты знаешь позицию. Кому ещё?

— Есть командиры.

— Командиры нужны мне здесь, — сказал он. — Ты пойдёшь. Вопросы?

— Нет, — сказал я.

— Люди — твои и трое от меня. Кого хочешь из моих — скажи Воронову.

Я сказал Воронову. Он выделил троих — проверенных, из тех, что уже были в вылазках. Хорошие люди, я убедился за час разговора.

Группа: я, Огурцов, Петров Коля, Деревянко — и трое от Рудакова: Мельник, Сашко, Тищенко. Семь человек — я прибавил ещё двоих, получилось девять. Десятого Рудаков дал сам — сержанта Горобца, молчаливого украинца с наганом и ножом на поясе.

Десять человек. Ночной налёт на пулемётную точку.

Вышли в полночь.

Лес в полночь — это не то, что лес днём. Это пространство без ориентиров, где каждый шаг это решение. Я шёл по памяти — помнил маршрут по двум дням наблюдения: этот дуб, этот овраг, эта поляна. Память работала хорошо.

Огурцов шёл вторым, держал дистанцию три метра — правило, которое я ввёл ещё в пуще: не ближе трёх и не дальше десяти. Ближе — одна мина кладёт двоих. Дальше — теряешь человека в темноте.

До позиции — четыре километра. Шли два с половиной часа: медленно, с остановками, я прослушивал лес каждые двадцать минут.

Встали у края леса в три ночи.

Впереди — поле метров двести. За полем — немецкие позиции, тёмные, тихие. Пулемётное гнездо — вон там, на небольшом бугре. Я видел его силуэт — угловатый, неестественный для поля.