Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 139

– Не мучился?

– Не мучился.

Она кивнула.

– Похоронили хорошо?

– На сельском кладбище. С почестями.

– Кто хоронил?

– Его взвод.

– Командир разрешил?

– Да.

– Хорошо.

Она помолчала.

– У него крест есть?

– Деревянный. С табличкой.

– Имя написано.

– Имя написано полностью. Серков Алексей Иванович, год рождения, дата смерти.

– Хорошо.

Чайник закипел. Она встала, разлила по кружкам. Из шкафа достала кусок сахара, расколола его щипчиками на части. Поставила сахарницу на стол.

Мы пили чай. Молча.

Огурцов слышал тоже, и тоже молчал. Только смотрел на неё внимательно, как умел смотреть.

– Подполковник.

– Да.

– У вас тетрадь.

– Тетрадь.

– Сколько имён.

– Около четырёхсот.

Она кивнула.

– И вы ко всем ходите?

– Нет.

– Сколько?

– Алексей первый.

Она смотрела.

– Почему он первый?

Я думал.

– Потому что я был у его могилы. Записал имя, потому что увидел рядом стоящих ребят, которые его помнили. Это в моей тетради не у всех. Чаще я записываю по докладам. У Алексея был другой случай.

– То есть он вам запомнился.

– Запомнился.

– Хорошо.

Помолчали.

– Анна Тимофеевна.

– Да.

– Я хочу одну вещь показать.

– Слушаю.

Я достал тетрадь. Открыл на странице с Серковым. Положил перед ней.

– Здесь его имя.

Она наклонилась. Посмотрела. Долго.

Не плакала. Просто смотрела.

– Хорошо написано.

– Я стараюсь.

– Спасибо.

– Не за что.

Она тронула страницу пальцем. Один раз.

– Подполковник.

– Да.

– Я не плачу, не подумайте. Я уже отплакала. С декабря.

– Знаю.

– Я просто хочу сказать. Я думала, что Алексея забудут. Что от него останется только похоронка в сундуке. А оказывается, у вас в тетради. Это много.

– Это нормально.

– Это много.

Я кивнул.

– Анна Тимофеевна.

– Да.

– Если хотите, я ещё одну вещь сделаю.

– Какую?

– Опишу вам подробнее, как могила выглядит. И где она. Чтобы вы знали место.

– А я смогу туда поехать?

– Сейчас не сможете. Война идёт. После войны, если жива будете, сможете.

– Я доживу.

– Я не сомневаюсь.

Она посмотрела на меня.

– Спасибо, подполковник.

– Не за что.

Помолчала, потом сказала:

– Подполковник.

– Да.

– Я вам про Алексея расскажу. Если можно.

– Можно.

Она встала, пошла к сундуку. Достала свёрток в платке. Развернула. Внутри были вещи. Старая школьная тетрадь, две фотографии, лента от шапки.

– Это его.

– Можно посмотреть?

– Можно.

Я взял тетрадь. Открыл. Это была школьная тетрадь по арифметике, шестой класс. Аккуратные ряды цифр, исписанные карандашом, с пометками учителя красными чернилами. Почерк был мелкий, ровный.

– Алексей хорошо учился.

– Хорошо. Учитель его хвалил. Говорил, в институт поступит, если война не помешает.

– На кого хотел учиться.

– Не знал ещё. Думал, на инженера. Любил книжки про машины.

Я закрыл тетрадь, отдал. Она положила её обратно в свёрток.

– Подполковник.

– Да.

– Я хочу одно знать.

– Слушаю.

– У него в шинели что было.

Я подумал.

– Сейчас уже не помню точно. Что обычно у солдата. Письма из дома, фотография, кисет, нож. Может, ещё что.

– Письма мои дошли.

– До октября сорок третьего, видимо, успели дойти.

– Значит, прочёл.

– Прочёл.

Она кивнула, перевязала свёрток платком. Сел в сундук.

– Спасибо.

– Не за что.

Она помолчала.

– Подполковник. Старшина.

Огурцов поднял глаза.

– Так точно.

– Вы оба женатые?

– Я не женат, – сказал я.

– Я тоже не женат, – сказал Огурцов.

– Почему?

– Не успел.

– Я тоже не успел.

Анна Тимофеевна кивнула.

– Тогда после войны жены́тесь.

– Если получится.

– Получится. Главное войну пройти.

– Главное войну пройти.

Помолчали.

– Подполковник.

– Да.

– Скажу одно. Может, не моё дело, но скажу.

– Скажите.

– У вас лицо как у моего отца было. У него такое же было после первой войны. Не уставшее. Не от работы уставшее. От жизни уставшее.

Я смотрел на неё.

– Анна Тимофеевна.

– Да.

– Это правда.

– Я знаю.

– А ваш отец дожил?

– Дожил до тридцать восьмого года. Умер от лёгких. На германской газом надышался.

– Это много.

– Много. А мать моя умерла рано, в двадцать пятом. От голода тогдашнего. Я с отцом пятнадцать лет жила, до сорока.

– И – что отец говорил?

– Отец немного говорил. Молчал больше. После германской привык молчать.

– Так бывает.

– Так бывает.

Она смотрела на меня внимательно.

– Подполковник.

– Да.

– Вы тоже будете много молчать после войны.

– Видимо, да.

– Это нормально. Я бы вашей жене сказала, если бы была, чтобы не пугалась.

– Скажу сам, если будет жена.

– Скажите.

Огурцов из своего угла:

– Анна Тимофеевна.

– Да.

– Скажу за себя одно.

– Слушаю.

– Я буду рядом с подполковником после войны. Я ему пообещал.

– Это хорошо. Тогда не пропадёт.

– Не пропадёт.

– Старшина.

– Так точно.

– У вас тоже лицо.

– Знаю.

– У вас другое. У вас не от войны.

– А от чего?

– От того, что вы много видите и мало говорите. Это от природы такое.

– Это правда.

– Я угадала?

– Угадали.

Она кивнула. Посмотрела в окно. На дворе уже темнело.

– Поздно. Скоро спать.

– Скоро спать.

Я сидел, смотрел на эту маленькую женщину в платке, и думал, что она увидела во мне больше, чем многие за два с половиной года войны. Она видела не звание, не должность, не легенду. Видела человека, у которого лицо как у её отца после Первой мировой. Это было самое точное наблюдение, которое мне когда‑либо делали о моём состоянии.

И Огурцов тоже был угадан. Не до конца, но в основном.

Анна Тимофеевна была из тех тихих людей в деревнях, которые видели сильно глубже, чем думали о себе сами. У них в избе не было ничего, кроме иконы и фотографии сына, и они угадывали лица проезжих военных как опытные читатели. Это была русская деревенская сила, которую я в той жизни знал по рассказам деда. Сейчас увидел в живую.

– Анна Тимофеевна.

– Да.

– Спасибо за разговор.

– Не за что.

– И за то, что приняли.

– Не за что. Это моё.

– Хорошо.

Я писал ей описание долго.

На листе бумаги, которую достал из планшета. Кравцово, Курская область, Анне Тимофеевне Серковой. Описание могилы её сына: где деревня, как до неё доехать с шоссе, где кладбище, в каком углу могила, кто рядом похоронен из своих. Я добавил, что командир взвода был старший сержант Ходырев и что после войны при возможности он может подтвердить место (Ходырев был жив на момент моего последнего контакта с дивизией, но воевал дальше, и я не мог гарантировать, что он будет жив после войны; этого я ей не написал).

Подписался. Поставил дату. Отдал.

Анна Тимофеевна сложила лист, положила в фотоальбом, который достала из сундука. В альбоме было мало фотографий, две или три. Видимо, она его держала больше для документов, чем для снимков.

– Подполковник.

– Да.

– У меня к вам последняя просьба.

– Слушаю.

– Заночуете у меня.

Я посмотрел на Огурцова. Огурцов чуть кивнул.

– Заночуем.

– Хорошо. Я постелю.

Ночь была тихая.

Она постелила нам в горнице на половиках, сама ушла в боковую комнату. Огурцов лёг сразу. Я лежал, смотрел в потолок.

Думал.

В голове было простое. Я приехал к одной матери одного из четырёхсот. Я не могу так ездить ко всем. Это физически невозможно. Это значит, что у меня в тетради останутся триста девяносто девять, к которым я не доеду.