Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 138

– Знаю эту тетрадь.

– У него где‑то под Курском мать. Я хочу попасть в Кравцово.

Зыкин кивнул. Не задал ни одного вопроса.

– Когда?

– На следующей неделе. У меня окно.

– Какое расстояние?

– Думаю, четыреста километров от Дарницы.

– Это два дня туда, день там, два обратно. Пять дней.

– Конев меня отпустит на пять дней?

– Сейчас спрошу.

Зыкин встал, постучал в дверь Конева, зашёл. Я ждал в коридоре. Через две минуты он вернулся.

– Подполковник. Конев отпускает.

– Без вопросов?

– Без. Он сказал одну фразу.

– Какую?

– «Если бы ко мне приехал такой, я бы тоже это сделал».

Я смотрел на Зыкина.

– Это он про себя.

– Видимо.

– У Конева погиб кто‑то близкий?

– Сын. В сорок втором. Я не должен был говорить, но раз пошёл такой разговор.

Я молчал.

– Зыкин.

– Да.

– Спасибо.

– Не за что.

– Я не знал.

– Никто не знает. Конев не показывает.

Я кивнул. Вышел.

В коридоре думал. Конев со мной год работал, и я ни разу не заметил. У него не было ничего в лице, в голосе, в манерах, что выдавало бы. Он был просто командующий фронтом, ровный, точный, без эмоций. А внутри у него был сын в сорок втором, и он его помнил, и понимал, что значит «попасть в чью‑то деревню к матери».

Это меняло Конева для меня. Не в смысле уважения. В смысле понимания, кто стоит во главе фронта. Человек, который тоже что‑то прятал.

Я нашёл Огурцова в нашем бараке. Он чистил сапоги.

– Сёма.

– Я.

– На следующей неделе едем.

– Куда?

– Деревня Кравцово, Курская область. К матери Серкова.

Огурцов поставил сапог.

– Серков Алексей Иванович, рядовой, погиб семнадцатого октября сорок третьего, под Кременчугом.

– Помнишь?

– Конечно. Я тебе диктовал, когда ты записывал. Молодой был, девятнадцать лет.

– Я был на похоронах.

– Я тоже. Серков лежал у дороги, мы шли мимо. Ты остановился, записал.

– Ты помнишь больше моего.

– У меня цепкая память. Деревенская.

Я сел напротив.

– Сёма. Зачем еду – понимаешь?

– Понимаю.

– Объясни мне, чтобы я понимал.

Огурцов помолчал.

– Серёж. Ты ведёшь тетрадь два с половиной года. Имена в ней лежат, никто их не видит, кроме тебя и меня. А у каждого имени где‑то есть мать или отец, или жена, или дети. Они получили похоронку, в которой написано «пал смертью храбрых», и больше ничего. Ни как, ни где, ни рядом ли был кто‑то знакомый.

– И?

– И ты можешь к одной приехать. Сказать, как было. Это много.

– Только к одной из четырёхсот.

– Одна из четырёхсот лучше, чем ноль. Шукшин сказал то же словами другими.

Я кивнул.

– Сёма.

– Я.

– Со мной поедешь?

– Со мной.

– Я не как приказ.

– Я и не как подчинённый.

Выехали третьего апреля.

Это был уже не март, как я планировал, а апрель. Конев попросил остаться ещё на четыре дня по операции. Я остался.

Игнатов вёл. Огурцов сидел рядом со мной. Дорога шла на восток, через освобождённую Украину, через Сумскую область, в Курскую. Через те места, где год назад шли бои за выход к Курской дуге, в которых Серков, видимо, был жив.

Я смотрел в окно. Дорога была обычная, для апреля сорок четвёртого. Чёрная земля, кое‑где зелень пробивалась. Деревни проезжали разные. Одни целые, одни обгоревшие, одни ещё стоящие, но с заметно меньшим числом жителей. Жителей считал я по дыму из труб. По дыму всегда было видно, как живёт село.

К вечеру первого дня дошли до Сумской области. Заночевали в селе Бутурлино у крестьянки, к которой нас определил по разнарядке местный начальник тыла. Хозяйка была старуха лет семидесяти, муж умер до войны, сын был в армии где‑то под Кёнигсбергом, дочь жила в соседнем селе.

Огурцов с хозяйкой разговорился сразу. Они говорили час, пока я разбирал бумаги в углу. Я слышал краем уха про корову, про сено, про то, как немцы стояли в её избе шесть месяцев и старший лейтенант был неплохой, но младший лейтенант был плохой. Про то, как старший лейтенант просил у неё молоко за деньги, а младший просто брал.

Огурцов слушал, кивал. Иногда задавал вопрос, чтобы хозяйка продолжила.

Когда мы легли, я сказал:

– Сёма.

– Я.

– Ты её разговорил.

– Она сама разговорилась. У неё давно никто не слушал.

– Это твой талант.

– Это не талант. Это деревенское.

– Ты три года в армии, и оно у тебя осталось.

– Не уходит. Это, видимо, навсегда.

– Хорошо.

– Серёж.

– Да.

– Завтра доедем за день, если дорога не подведёт.

– Если не подведёт.

– Подведёт. Тут грязь хуже наших.

– Тогда заночуем где‑то посередине.

– Заночуем.

Подвело. К Кравцово мы доехали только к вечеру второго дня.

Деревня была обычная для Курской области. Дворов пятьдесят, выстроены в одну длинную улицу вдоль балки, с прудом в нижней части. Половина изб целые, половина с разной степенью повреждения. Курская дуга прошла рядом, но не через саму Кравцово. Серков, видимо, ушёл из этой деревни ещё до Курска, в сорок втором или раньше.

Игнатов остановился у первой избы. Я вышел спросить.

Из калитки вышла женщина лет сорока, с платком на голове, в длинной юбке. Посмотрела на нас без удивления, как смотрят люди, которые много раз видели приезжих военных.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, товарищ командир.

– Я ищу мать рядового Серкова Алексея Ивановича.

Женщина помолчала.

– Это Анна Тимофеевна.

– Жива?

– Жива. Третья изба от пруда, по правой стороне. На крыше железо.

– Спасибо.

– Не за что.

Я вернулся в машину.

– Сёма. Анна Тимофеевна. Третья изба от пруда.

– Едем.

Подъехали к избе. Двор был чистый, маленький. Корова в загоне, две курицы во дворе, поленница у стены. Дом старый, бревенчатый, но крыша новая, железная.

Я вышел. Огурцов тоже. Игнатов остался в машине.

Я постучал.

Дверь открыла маленькая женщина, лет шестидесяти пяти, в платке, с морщинистым лицом. Глаза у неё были спокойные. Это были глаза человека, который уже всё пережил и больше не боится.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Анна Тимофеевна?

– Да.

– Я подполковник Ларин. Это старшина Огурцов. Можем войти?

Она посмотрела на меня внимательно.

– По Алексею.

– По Алексею.

– Заходите.

Изба была маленькая. Печь, стол, две лавки, в углу икона. Над лавкой фотография на стене. Я сразу её увидел. Молодой парень в форме, фуражка набекрень. Серков перед уходом в армию.

Анна Тимофеевна указала нам на лавку.

– Садитесь.

Мы сели.

– Чай заварю.

– Не беспокойтесь.

– Я заварю.

Она поставила чайник на печь. Достала из шкафа три кружки, поставила на стол. Села на табурет напротив.

И смотрела.

Не спрашивала ничего. Ждала.

Я сказал:

– Анна Тимофеевна. Я приехал, чтобы рассказать, как погиб ваш сын.

Она кивнула. Молча.

– Я с ним лично знаком не был. Но я его записал в свою тетрадь, и я был у могилы.

– У какой?

– У сельского кладбища возле деревни Малая Криничка, под Кременчугом. Это Полтавская область. Сейчас наша.

– Когда?

– Семнадцатое октября сорок третьего.

– У меня похоронка пришла в декабре.

– Долго шла.

– Долго.

Она смотрела на свои руки.

– Подполковник.

– Да.

– Как он погиб.

Я подумал.

В тетради у меня было записано коротко. «Серков А. И., рядовой, разведвзвод третьего батальона, погиб при выходе из боя, осколочное в голову». Я помнил его. Помнил, как он лежал у дороги, накрытый шинелью. Я тогда остановился, потому что батальонный связной сказал «свой парень был, разведчик». Я записал. Это всё, что я помнил тогда. Но за полгода у меня в голове сложилась картина, не из памяти, а из того, что я знал о таких ребятах.

– Анна Тимофеевна. Он шёл в разведке. Группа возвращалась с задания, и попала под немецкий обстрел. Минометы. Один осколок попал в голову. Он умер сразу.