Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 125

– Я хочу – чтобы вы поработали с моим вторым полком. У меня там – командир молодой, упорный. Симонов. С ним – у меня не получается. Я думал – это его вина. Сейчас – думаю, может, и моя.

Это было – поворот. Я не ожидал. Хохлов через час обхода признал собственную возможную ошибку.

– Согласен. Завтра – к Симонову.

– Завтра.

– Хохлов.

– Да.

– Что изменилось за этот час?

Хохлов подумал.

– Вы не пришли с готовым ответом. Я ждал – что придёте. Все инструкторы приходят с готовым. Вы – не пришли.

– Это потому, что у меня нет готового. У меня – есть метод. А ответ – конкретный – мы вместе ищем.

– Это – другое.

– Это – другое.

Я кивнул.

С Хохловым я провёл девять дней. Это была – работа другая, чем с Бабкиным. Хохлов – был с гордостью, но не упрямый. Когда видел – что я не угрожаю, открывался. К концу девяти дней – у нас был – хороший рабочий контакт.

С Симоновым – командиром его второго полка – мы вышли на третий день. Симонов оказался – действительно молодым: тридцать три года, в звании год, с быстрым умом и плохой коммуникацией. Он понимал больше, чем мог объяснить, и из‑за этого казался Хохлову – упрямым: я‑то знаю, а другие пусть догадаются.

Я с Симоновым говорил два дня – много. На третий день привёл его к Хохлову.

– Хохлов.

– Да.

– Симонов хочет рассказать вам, как видит сектор.

– Я его слушаю каждый день.

– Сегодня – иначе. Симонов – расскажет, как если бы был не подчинённым, а равным.

Хохлов смотрел.

– Это значит – без устава?

– Без устава. С равным уровнем доверия.

– Это – нестандартно.

– Согласен. Попробуйте – двадцать минут. Если не понравится – закончим.

Хохлов кивнул.

– Симонов. Слушаю.

Симонов рассказывал двадцать минут. Не отчёт – мысли. Где, по его мнению, у дивизии – слабое место. Что бы он, если бы был на месте Хохлова, поправил. Какие у него – тревоги.

Хохлов слушал.

К концу двадцати минут – взгляд его изменился. Раньше он смотрел на Симонова – как смотрят на упрямого подчинённого. Сейчас – как на человека, у которого есть голова. Это была – другая оптика.

– Симонов. – сказал Хохлов наконец. – Вы мне это раньше говорили?

– Говорил. Не так подробно.

– Почему не подробно?

– Потому что – короткие приёмы у вас. По службе.

– А – вне службы?

– Вне службы – мы с вами не пересекаемся, товарищ полковник.

Хохлов помолчал.

– С завтрашнего дня – пересекаемся. Раз в неделю – у меня в избе, вечером. Без формы. Чай.

– Так точно.

Хохлов обернулся ко мне.

– Майор. Это – ваш метод?

– Один из.

– Это – простой метод.

– Все методы простые. Сложно – их применять.

Хохлов кивнул. Это было – первое полное согласие за наши девять дней.

Метод – приживался.

Я был – доволен.

Но – в голове – оставалась Большая Лука.

Огурцов уехал из дивизии Хохлова на третий день – мы условились, что он едет в дивизию Бабкина и там пробудет три дня, чтобы наладить связь с местным старшиной (это была его собственная инициатива – иметь «своего» в каждой дивизии, к которой я приезжал). Он вернулся через четыре дня. Когда я его увидел в палатке у себя – он что‑то достал из вещмешка. Маленькое.

– Серёж.

– Да.

– Я – это нашёл.

Это была – вторая варежка. Парная к той, что я держал в руке в Большой Луке.

– Сёма. Откуда?

– Я заехал в Большую Луку на обратном пути. Прошёлся ещё раз. Под крыльцом нашёл – между ступенями. Видимо, там и забыли.

Я смотрел на варежку.

– Сёма. Зачем?

– Не знаю. Парные. Не должны быть врозь.

Я взял варежку. Положил рядом с ботинком на тумбочке. Теперь там было – три предмета: ботинок, варежка из той избы, варежка из‑под крыльца. Маленький инвентарь чужой жизни.

– Сёма.

– Да.

– Ты что – едешь туда специально.

– Не специально. По дороге. Я не могу мимо – ехать.

– Я тоже не мог.

– Знаю.

Огурцов сел рядом со мной на койке.

– Серёж. Я знаю – что мы – старики становимся.

– В каком смысле?

– Я раньше – двигался дальше. Не возвращался. Сейчас – возвращаюсь, чтобы найти варежку. Это – старость.

– Это не старость.

– А что?

– Это – то, что в нас уже не может пройти мимо.

– Это и есть старость.

– Может, и старость.

Огурцов кивнул.

– Серёж.

– Да.

– Я тебе – никогда не говорил одну вещь.

– Слушаю.

– Я тебя – люблю как брата. Я не говорил, потому что – слова такие в деревне не носят. Сейчас – говорю. Чтобы было – сказано.

Я смотрел на него.

Огурцов не плакал – но в глазах было то же, что в Большой Луке. Тяжесть, которая в нём созревала с двадцать восьми месяцев войны.

– Сёма.

– Да.

– Я тоже.

– Знаю.

– Я не сказал – потому что – слова такие у нас в той жизни тоже не носят.

– У всех мужиков одинаково.

– Одинаково.

Помолчали.

– Сёма. Сейчас – у нас сказано.

– Сказано. И – я больше этого слова не повторю. Сегодня – нужно было.

– Один раз – достаточно.

– Один раз – достаточно.

Я кивнул.

Огурцов лёг на свою койку. Закрыл глаза. Я – на свою.

В палатке – было тихо. Снаружи – гудел тыловой механизм фронта: грузовики, голоса, артиллерия далеко.

Большая Лука была – в нас обоих.

И – та самая короткая фраза «как брата» – тоже была.

Это были два события за один вечер, и оба – поворот.

Я писал Коневу отчёт. Не только по дивизиям, а и про то, что увидел в Большой Луке. Не как лирика – как – необходимое.

'Товарищ генерал армии. По дивизиям – отчёт прилагаю. Бабкин – будет работать на правилах, если уберём Долгушина. Хохлов – сговорчивее, чем казался, но требует регулярной работы. Кузьмин – рекомендую снять.

И – отдельно. По дороге между дивизиями я проехал через село Большая Лука Полтавской области. Деревня – вся вывезена, по моим данным, в конце сентября. На столах – недоеденная пища. На крыльцах – детские вещи, оставленные при выводе. Это – освобождённая нами территория, и это – то, ради чего мы воюем. Я считаю важным, чтобы офицеры штаба фронта это знали – не как военную статистику, а как факт.

С. Ларин.'

Конев ответил через день.

«Майор. Получил. Села пройду сам – поеду в район Большой Луки на этой неделе. Спасибо за то, что обратили внимание. И. Конев.»

Конев поехал. Я этого не видел – был у Хохлова. Но Зыкин потом мне рассказал – он сопровождал командующего. Конев в Большой Луке простоял два часа. Прошёл всю деревню. На крыльце той избы, где был детский ботинок, – остановился, постоял минут пятнадцать. Не сказал ничего. Потом – уехал.

Через два дня – по фронту прошёл его приказ. Не оперативный – другой. Каждой дивизии – выделить из тылового запаса людей и средств для обустройства освобождённых сёл, в которые возвращаются жители. Это была – мелочь в общем масштабе, но – это было то, чего раньше не делали систематически. Конев сделал это в мобильной форме, и фронт – выполнил.

Я смотрел на приказ. Огурцов – рядом.

– Серёж.

– Да.

– Ботинок – сделал.

– Сделал.

– Не «арифметика».

– Не арифметика.

– Это – твой счёт.

– Это – мой счёт.

Огурцов кивнул.

– Тогда – мы работаем. Дальше.

– Дальше.

Двадцать восьмого октября я перевёлся к Иваньковскому – на короткое.

Иваньковский ждал. Принял, как родного. Они выходили на исходные для форсирования Днепра – это шло на Правобережье.

– Серёжа.

– Иваньковский.

– Через неделю – форсируем.

– Знаю.

– Ты – со мной?

– На форсировании – да. Конев пустит, если попрошу.

– Попроси. У меня – там тяжело будет, и я хочу – рядом.

– Попрошу.

Мы сидели у него в штабной избе – у него теперь была изба, не палатка. Иваньковский вышел в звание полковника – за Курск ему дали по линии гвардейских частей.

– Серёж. Расскажи – как у тебя в штабе.