Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 124

Одна варежка. Без пары.

Я её поднял. Розовая, маленькая, на четыре пальца.

– Сёма.

Огурцов посмотрел на меня.

Я молчал.

Огурцов забрал варежку из моей руки. Положил на полку у двери. Молча.

– Идём, – сказал он.

– Идём.

Мы вышли.

В девятой избе – Огурцов остановил меня жестом. На крыльце – лежал предмет. Я подошёл – это был детский ботинок. Один. На вид – пятой‑шестой размер. Шнурки развязаны, как будто ребёнок выскочил на улицу босиком, потеряв ботинок.

– Сёма. Это значит – выводили в спешке.

– Знаю.

– Ребёнок выскочил, потерял ботинок, никто не остановил.

– Знаю.

Я смотрел на ботинок.

Потом – поднял глаза. Огурцов смотрел в сторону. Не на ботинок. Не на меня. Куда‑то вдаль, по улице деревни.

– Сёма.

– Да.

– Ты в порядке?

Огурцов помолчал.

– Не в порядке.

Я подошёл к нему.

Огурцов плакал. Тихо, без всхлипов, но – слёзы шли по щекам.

Я никогда не видел Огурцова плачущим. Ни в Сталинграде, ни на Дону, ни под Ржевом, ни у Кулика на могиле.

Сейчас – плакал.

– Сёма.

– Серёж.

– Да.

– Это – мои.

– Что – твои?

– Мои деревенские. У них – то же самое было. У меня в деревне – тоже могла быть Большая Лука.

– Твоя деревня – за Уралом.

– За Уралом не была. Но могла бы.

– Сёма. Сядь.

Мы сели на крыльцо рядом с ботинком. Огурцов вытер лицо тыльной стороной ладони. Достал кисет – машинально, из привычки. Сворачивал самокрутку с дрожащими руками.

Я ждал.

Он закурил.

– Серёж.

– Да.

– Я воюю с июня сорок первого. Двадцать восемь месяцев. Я никогда – никогда – так не плакал.

– Знаю.

– Я считал – у меня крепкая голова. Что я могу – что угодно вынести.

– Ты можешь.

– Ботинок – не могу.

– Не один ты не можешь. Я – тоже не могу.

– Ты плакал?

– Нет. Но – не могу.

Огурцов докурил. Долго.

– Серёж.

– Да.

– Что мы – теперь делать будем?

Я думал.

– Мы – будем доделывать.

– Что – доделывать?

– Доделывать войну. До конца. До Берлина.

– До Берлина.

– До конца.

– Чтобы – не было больше Большой Луки.

– Чтобы не было.

Огурцов кивнул.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Я – другой стал.

– Знаю.

– Я раньше воевал – потому что война была. Сейчас – буду воевать, чтобы они – не вернулись.

– Это – то же самое, Сёма. Просто – сильнее.

– Это – другое.

– Может, и другое.

– Точно – другое.

Я кивнул.

– Сёма. Нам надо ехать.

– Знаю.

– К Хохлову.

– К Хохлову.

– Идём.

– Идём.

Мы встали. Огурцов посмотрел на ботинок. Поднял его. Понёс с собой.

– Зачем?

– Не знаю. Не могу оставить.

– Хорошо.

Мы пошли к машине.

Шофёр у машины ждал.

– Долго вас.

– Долго, – сказал Огурцов.

– Что в деревне?

– Деревня пустая.

– Жителей нет?

– Нет.

– Почему?

Огурцов не ответил. Сел в машину. Я – рядом.

Шофёр посмотрел на нас. Потом – на ботинок в руках Огурцова. Понял что‑то. Закрыл рот. Завёл машину.

Мы ехали к Хохлову молча.

Через полчаса я заговорил.

– Шофёр. Тебя как зовут?

– Игнатов, товарищ майор. Старший ефрейтор.

– Игнатов. У тебя где семья?

– Под Тулой. Деревня Свистуново.

– Целая?

– Не знаю. Письма были до начала войны. Потом – ничего. Тулу немец не брал, но окружал. Не знаю, что у нас в Свистуново.

– Ты у меня шофёром – давно?

– С июня сорок третьего. Когда вы уезжали из Бекетовки.

– Я не знал, что давно.

– Я не докладывал. Я просто работаю.

Я кивнул. Игнатов был – тих. Из тех, кто за рулём всегда. Я таких – не замечал, потому что они растворялись в работе.

– Игнатов.

– Да.

– Спасибо.

– За что, товарищ майор?

– За то, что – есть.

Игнатов помолчал. Потом – сказал:

– Не за что.

Огурцов сидел рядом со мной, молчал. Ботинок – в руке. Я не видел его взгляда.

К Хохлову мы прибыли через два часа. Стемнело уже.

Хохлов – командир девяностой стрелковой дивизии. Я его не знал. По слухам – упрямый, не любит инструкторов, считает себя выше.

Он принял меня сухо.

– Майор Ларин.

– Так точно.

– Я у себя в дивизии – справляюсь. Вашей помощи не просил.

– Я не «помощь». Я – взаимодействие. По приказу командующего.

– Знаю. Разрешите выполнять.

– Слушаю.

– Завтра утром – у меня обход. Хотите – поедем. После – поговорим о том, что вы сможете сделать.

– Согласен.

Хохлов ушёл. Я смотрел ему вслед.

В нём не было – ни презрения, ни враждебности. Просто – холодное «не надо мне ничего». Это был – Кузьмин в новой форме. Такой же, наверное, бесперспективный для метода.

Я вышел в штабную палатку, отведённую мне как прикомандированному.

Огурцов сидел на койке. Ботинок – рядом, на тумбочке. Огурцов смотрел на ботинок.

– Сёма.

– Да.

– Ляг.

– Не могу.

– Что не можешь?

– Спать. У меня – этот ботинок перед глазами.

– Убрать?

– Не убирать. Я хочу, чтобы он был.

– Хорошо.

Я сел рядом с ним.

– Сёма.

– Да.

– Завтра у меня – Хохлов. Тяжёлый человек. Возможно – провал, как у Кузьмина.

– Это – не главное завтра.

– А что главное?

Огурцов посмотрел на меня.

– Главное – что мы дальше делаем. Не «учим Хохлова». А – что вообще.

– Что ты предлагаешь?

– Я не знаю. Я не майор и не инструктор. Я просто – спрашиваю.

Я думал.

– Сёма. У меня есть план. Берлин – в мае сорок четвёртого. Я к этому шёл с июня сорок первого.

– Знаю.

– После сегодняшнего – план не изменился.

– Не изменился, точно?

– Не изменился. Но – обострился.

– Что это значит?

– Я раньше считал «двенадцать месяцев – хватит». Это была – арифметика. Сегодня – это не арифметика. Это – каждый месяц с новыми Большими Луками, которые мы ещё не освободили.

– Сколько таких – впереди?

– Много. Очень много. Левобережье освободили – Правобережная ещё за немцами. Белоруссия – за немцами. Прибалтика – за немцами. Польша – целиком за немцами. Германия – целиком.

Огурцов слушал.

– Это всё – наши земли?

– Не наши. Те, на которых мы – должны быть. Чтобы – не было Больших Лук.

– Это – другое определение.

– Это – единственное правильное определение.

Я смотрел на ботинок.

– Сёма.

– Да.

– Я больше не считаю «хватит».

– А что – считаешь?

– Я считаю «успеть». Сколько успеем – то и сделаем. Не успеем – будут ещё Большие Луки. Это – другой счёт.

– Это – счёт без точки.

– Без точки. Каждый день – на счёту.

Огурцов кивнул.

– Тогда – спать. Чтобы завтра – был день.

– Спать.

Огурцов лёг. Ботинок – оставил на тумбочке. Я лёг на свою койку.

Долго не спал.

Думал – про маленькую розовую варежку. Про детский почерк «мама приходит за маленькой». Про оставшийся на крыльце ботинок.

Это было – то, ради чего я выбрал поле в Москве.

Не «арифметика» Сергеева – «двенадцать‑пятнадцать дивизий вместо трёх».

А – Большая Лука, которую мы освободили на две недели позже, чем могли. Если бы пришли на две недели раньше – была бы – другой.

Я не знал, можно ли было прийти раньше.

Знал – если можно было, мы должны были. И – в следующий раз – должны быть.

Это было – то, что я унесу из Большой Луки на всю остальную работу.

Утром Хохлов взял меня на обход.

Хохлов стал чуть более сговорчивым после того, как увидел – я не настаиваю, не выпячиваюсь. Просто – иду рядом, спрашиваю, слушаю.

Через час обхода он сказал:

– Майор.

– Да.

– У меня – не такой плохой полк, как у Кузьмина. Я знаю.

– Я и не сравнивал.

– Знаю, что не сравнивали. Я сам сравнил.

– И что вы хотите?