Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 120

– Сёма.

– Да.

– Я всё‑таки скажу – я хотел, чтобы у тебя была медаль.

– Знаю.

– Это для меня важно.

– Я знаю.

– Поэтому – спасибо.

Огурцов посмотрел.

– Серёж. Ты не для медали. Ты – для того, чтобы я знал, что ты помнишь.

– Помню.

– Это и так знаю. Без медали.

– Знаешь, но другие – не знают. Сейчас – будут знать.

Огурцов кивнул.

– Хорошо. Тогда – пусть будет.

И – снова к винтовке.

Двадцатого августа я выехал в двадцать пятую кавалерийскую.

Кавалерия – это было новое. Я никогда не работал с кавалерийской дивизией. У них своя специфика: марши длиннее, фланги шире, темп – другой. Я ехал, готовясь к тому, что шесть недель будет учиться сам, прежде чем учить кого‑то.

Севериков – командир – оказался крепким человеком сорока лет, с обветренным лицом и спокойной речью. Он принял меня с интересом.

– Майор. Я слышал про вас от Каратаева.

– От Каратаева?

– Да. Он мне писал в июне. Сказал – «если придёт Ларин, не мучь его глупостями, слушай».

– Каратаев – добрый.

– Каратаев – точный. Он не злой и не добрый. Он точный.

Севериков указал на стол с картой.

– У меня – задача войти в прорыв через две недели. Сектор – здесь, на юго‑востоке. После прорыва – выйти на оперативный простор и идти на железнодорожный узел Конотоп.

– Конотоп – это сколько?

– Сто десять километров от точки ввода.

– Срок?

– Семь суток.

– Это много или мало?

– Для пехоты – много. Для кавалерии – мало. У нас лошадь делает в среднем сорок километров в сутки. Семь суток – двести восемьдесят. Сто десять – половина теоретической нормы.

– А практической?

– Практическая – другая. Лошадь устаёт, переходы прерываются на бои, на разведку, на то‑сё. Реально – сорок‑пятьдесят километров в сутки на наступлении. Итого – два‑три дня в боевом контакте.

– То есть – задача напряжённая.

– Напряжённая.

Я смотрел на карту.

– Севериков. У меня – вопрос.

– Слушаю.

– Что у вас плохо получается – конкретно?

Севериков помолчал.

– Стыки между полками на марше. У меня дивизия – три полка плюс приданный танковый батальон. На марше они растягиваются, и стыки между ними – провисают. Если на нас попадут с фланга – мы – три отдельных колонны без связи.

– Это – общая проблема кавалерии?

– Общая. Никто её не решал толком.

– Я попробую.

– Только – без чудес. У меня нет времени на лекции и тонкости. Через две недели – в дело.

– Без чудес. Через два дня – конкретные предложения.

– Хорошо.

Я работал с Севериковым шесть дней. Огурцов – рядом, как обычно.

К концу шестого дня у нас была – схема связи между полками на марше. Не «связи» в смысле радиосвязи (она была обычная), а – связи в смысле взаимодействия. Я предложил выделить из каждого полка по эскадрону «связных всадников» – небольших мобильных групп, чьей единственной задачей было – двигаться в зазорах между полками и постоянно держать понимание о соседе. Это был – кавалерийский вариант моей подвижной узловой.

Севериков сначала возражал.

– Это – двенадцать процентов состава полка отдать на связь.

– Это – двенадцать процентов, которые сохранят восемьдесят восемь.

– Уверены?

– Уверен.

– Хорошо. Попробую.

Через два дня – Севериков провёл учения. Не настоящие – имитационные, с условным противником на флангах. Связные эскадроны прошли по схеме. К концу дня – Севериков сказал:

– Майор. Это работает.

– Знаю.

– Откуда?

– Я это с пехотой обкатывал в марте сорок третьего.

– Каратаев говорил, у вас всё с пехоты.

– Кавалерия – это пехота на лошадях.

Севериков рассмеялся.

– Хорошее определение. Жаль, никому не повторишь.

– Не повторите. Кавалеристы обидятся.

– Очень.

Мы сели у его стола. Огурцов – позади, на табуретке. Кисет открыт.

– Майор. У меня – ещё вопрос. Не по работе.

– Слушаю.

– Где ваш родной полк?

Я подумал. «Родной» – это правильное слово. Это был – Шмыгалёвский, Дёмин‑Корнилов‑Безуглов‑Гаранин. Не потому, что мой по штату, а – потому, что свой.

– Сто двадцатая стрелковая. Шмыгалёв.

– Сейчас они в Орловской операции?

– Да.

– Я слышал – они выдержали стык в начале июля.

– Выдержали.

– Это – большая работа.

– Знаю.

– Командир хороший?

– Очень.

Севериков посмотрел.

– Если что – переведу к вам Шмыгалёва в командующие фронтом, как только освободят место.

Я улыбнулся.

– Шмыгалёв пока генерал‑майор.

– Будет генерал‑лейтенантом. Я его не знаю, но судя по тому, что вы говорите – будет.

– Я тоже думаю.

Пятого сентября кавалерийская двадцать пятая вошла в прорыв.

Я к этому времени был уже в другой дивизии – третьей гвардейской, на Юго‑Западном фронте, ближе к Харькову. Серебров перенёс меня по плану. Связные эскадроны Северикова я оставил Севериковым – они на марше работали, как мы с ним отрабатывали. Пятого сентября от него пришла короткая радиограмма через Сереброва:

«Майор. Эскадроны держат. Задача выполнена. Спасибо. Севериков.»

Я был доволен. Это был – третий заметный результат моей подвижной работы. После Каратаева и Бережного – Севериков. Каждая дивизия – узел, в котором метод теперь живёт. Без меня – будет жить дальше. Это – то, ради чего я выбрал поле в Москве.

Но день этот был – омрачён.

Утром того же пятого сентября от Шмыгалёва пришло письмо.

'Майор. Сообщаю с грустью: погиб Безуглов. Третьего сентября, в бою у деревни Зеленовка. Артиллерийский снаряд накрыл его НП. Безуглов и трое командиров штаба полка. Никто не выжил.

Корнилов вышел из санбата неделю назад, принял командование полком. Дёмин по‑прежнему координирует на стыке. У нас – продвижение, но тяжёлое. Вы у нас в дивизии все знают и помнят. Я. Шмыгалёв.'

Я держал письмо.

Безуглов. Тот, который весь декабрь говорил «ваше всё то же, что я делал, только название». Тот, который подвинул противотанковые орудия с одной точки на три, потому что я попросил подумать. Тот, который сказал в апреле: «вы из тех, кто остаётся». Финская, сорок шестой год, обмороженный нос.

Третьего сентября.

Двадцать девятый ближний.

Я закрыл глаза.

Огурцов был рядом – в палатке штаба третьей гвардейской. Я ему дал письмо без слов.

Огурцов прочитал. Положил.

– Серёж.

– Да.

– Безуглов.

– Безуглов.

– Я с ним в декабре в Бекетовке курил пару раз.

– Я не знал.

– Не каждый раз тебе рассказываю. Хороший был мужик. Тридцать лет в армии, и – никакой звёздности.

– Это – Безуглов.

– Это.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Записывай.

Я открыл тетрадь. Записал. Полковник Безуглов Иван Афанасьевич, 1898 года рождения, командир второго полка 120‑й стрелковой дивизии. Пал – третье сентября 1943, у Зеленовки.

– Сёма.

– Да.

– Это уже двое из ближнего за полтора месяца.

– Двое.

– Кулик и Безуглов.

– Кулик и Безуглов.

– Я думал – после Курска будет легче.

– Не будет легче. Будет – другое.

– В каком смысле?

– Раньше мы оборонялись. Теперь идём вперёд. Это другая работа, и потери – другие. Но они – будут.

Я кивнул.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж.

– Да.

– Я помню, что Дёмин сказал в Орле.

– Что?

– «Ты будешь терять ещё. Каждый раз – выбор: война или ты научил. Если война – в стороне. Если научил – гордишься».

– Помнишь точно.

– Точно.

– И?

– И – Безуглов умер в чём?

Я думал.

– На своём НП. Управлял боем. Не от того, что я научил. От того, что снаряд накрыл.

– Это – война.

– Война.

– Тогда – в стороне.

– В стороне.

Я смотрел в стену. Огурцов снова сделал то, что у него получалось – разделил то, что в моей голове сливалось. Безуглов не погиб от метода. Безуглов погиб от снаряда. Это просто война, и у меня есть право – не нести его смерть как свою. Только – записать в тетрадь, чтобы помнить.