Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 118

Мы стояли молча секунду. Потом – Дёмин подошёл и обнял меня одной рукой. Это было – впервые, чтобы Дёмин обнимал. Он не делал таких вещей.

– Серёж.

– Дёмин.

– Кулик.

– Знаю.

– Я был в двадцати метрах от него.

– Откуда?

– Я был в его роте, координировал стык. Когда он вышел с противотанковым ружьём – я ещё в ходе сообщения был. Видел, как он подбил первый. Видел, как второй. Третий – не успел.

– Он вышел сам?

– Сам. Расчёт ПТР упал с осколочным до этого. Кулик подобрал ружьё и вышел. Это было – в его рассуждении, я уверен. У него взвод с правого фланга оголялся, он понял – танки прорвутся, и взвод не уйдёт.

– Один вышел?

– Один. Один заряжающий за ним пытался пойти, но Кулик его прогнал. Сказал – «один справлюсь, обуза не нужна».

– Это – типичный Кулик.

– Типичный.

Молчание.

– Дёмин. Плечо?

– Терпимо. Зашили, перевязали. Через неделю как новое.

– Опять лёгкое.

– Опять. Серебров писал тебе?

– Писал.

– Что писал?

– Что ты в строю.

– В строю. Перед наступлением – в строю.

– Завтра выступаете?

– Послезавтра. Готовимся.

– Покажи план.

Дёмин показал. Я смотрел минуту. План был – обычный, но крепкий. Корнилова, пока он в санбате, заменял заместитель. Шмыгалёв ставил Дёмина временно на функцию координатора между полками – это было новое, после ранения Корнилова.

– Дёмин.

– Да.

– Координатор – это ты в роли начальника штаба полка?

– Что‑то вроде. Шмыгалёв и Шукшин решили – у меня хорошо получается видеть стыки. Поэтому – на стыки и поставили.

– На какое время?

– Пока Корнилов в санбате. Потом – обратно в батальон.

– Это значит – практически замкомполка.

– На две недели – да.

– Это шаг.

– Это шаг. Я не уверен, что справлюсь.

– Справишься.

– Откуда уверенность?

– Потому что ты уже справился. Я тебя знаю.

Дёмин кивнул.

Мы сели за стол. Огурцов – за нами, в углу, на табурете. Молчал.

– Серёж.

– Да.

– Расскажи про Бережного.

Я рассказал. Про дивизию, про балку, про то, как я на полтора часа сэкономил Лысенкову дать команду усилить стык. Про Кудрявцева, который думал и погиб в тот же день, что Кулик.

Дёмин слушал.

– Серёж. Это – два одинаковых случая.

– Знаю.

– Кудрявцев и Кулик.

– Знаю.

– Один – у Бережного, далеко. Другой – у нас, рядом. И оба – погибли потому, что ты их научил думать.

– Я не учил Кулика думать. Я Кулику ничего не объяснял с осени сорок второго.

– Ты учил его – раньше. И – через Огурцова, через нас. Это просочилось.

Я думал.

– Дёмин.

– Да.

– Ты сейчас сказал то, чего я не хочу слышать.

– Знаю.

– Зачем?

– Потому что это правда. Ты не должен от неё отворачиваться. Если ты отвернёшься – у тебя в голове будет – «Кулик погиб, потому что война». А правда – «Кулик погиб, потому что научился думать и применил это до конца». Это разное.

– Чем отличается?

– Тем, что в первом – ты страдаешь. Во втором – ты горд за него.

Я смотрел на Дёмина.

– Дёмин.

– Да.

– Это очень тяжёлое наблюдение.

– Я знаю. Я его делал три дня. С седьмого числа. Не сразу пришло.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Я скажу одну вещь – не в утешение, а – для будущего.

– Слушаю.

– Ты будешь терять ещё. Не Кулика – других. Каждый раз – будет один и тот же вопрос: «он погиб потому, что война, или потому, что я его научил?». Ты должен – выбирать. Не путать. Если война – ты в стороне. Если ты научил – ты в счёте, но – гордишься. Не – виноват. Гордишься.

– Это тяжело.

– Тяжело. Но – единственно правильно.

– Откуда знаешь?

– Я думал об этом всю эту неделю. У меня перед глазами – Кулик. И – то, что я сам в его положении был бы или нет. И я понял – он сделал то, что надо. И – это – не твоя вина. Это его – выбор. И – твоя школа. Эти – две вещи. Разные.

Я смотрел на Дёмина. Он, как никто другой, умел разделять то, что у меня сливалось в голове.

– Дёмин.

– Да.

– Ты сказал то, что мне поможет потом.

– Я для этого и сказал.

– Спасибо.

– Не за что.

Огурцов из угла:

– Майор.

– Да.

– Дёмин прав.

– Знаю.

– Записывай в голову. Для следующих случаев.

– Записываю.

Вечером того же дня я был у Шмыгалёва.

Шмыгалёв сидел в своей штабной избе один – Шукшин ушёл в санбат к Корнилову. На столе – карта операции «Кутузов», карандашные пометки.

– Майор. Садитесь.

Я сел.

– Завтра уезжаете?

– Завтра. К Бережному.

– Бережной – хороший командир.

– Я знаю, я с ним служил в Сталинграде.

– Я тоже знаю. Через Шукшина.

Шмыгалёв подвинул мне кружку чая. У него был всегда чай – его непременный атрибут.

– Майор. Я хочу сказать одну вещь.

– Слушаю.

– Я очень рад, что вы приехали. Не для дела – для людей. Это – не работа. Это – другое.

– Это и я хотел.

– И – посмотрите на Корнилова, прежде чем уезжать.

– Завтра утром.

– Хорошо. Он – в сознании, разговаривает.

– Сколько времени до выздоровления?

– Месяца два‑три. Потом – снова в строй.

– Это хорошо.

– Это очень хорошо. Я бы потерял Корнилова – мне бы тяжело.

– Вам и так тяжело. Кулик.

– Кулик. – Шмыгалёв помолчал. – Знаете, майор. Я в этой войне потерял уже многих. Считал – год назад – что привык. Сейчас понимаю – нельзя привыкнуть. Каждый раз – заново.

– Знаю.

– У вас – тетрадь.

– Да.

– Кто‑то из ваших мне рассказал. Не помню кто.

– Дёмин, наверное.

– Возможно.

Помолчали.

– Майор. Я скажу одно – для вас лично.

– Слушаю.

– Я в декабре, когда вы соглашались на инструктора, не верил, что у нас получится сделать что‑то особенное. Сейчас – вижу. Дивизия эта – другая, чем была. И – что важнее – выдержала прорыв, который обычная дивизия не выдержала бы. У меня в апреле было – сто двадцатая, формирующаяся. Сейчас – сто двадцатая боевая, выдержавшая удар на стыке. Это – не я. Это – мы все. Но – без вас не было бы. Я говорю это сейчас, потому что – хочу, чтобы было сказано. Иногда люди не доходят до того, чтобы услышать.

Я смотрел на него.

– Шмыгалёв.

– Да.

– Я тоже скажу одну вещь.

– Слушаю.

– Я в декабре, когда вы предложили мне инструктора, не был уверен – справлюсь. Я согласился, потому что Алтунин ручался, и потому что Огурцов сказал «не до того, чтобы отказываться». Сейчас – вижу. Это была – лучшая остановка из всех, что у меня были за два года. Здесь – я научился масштабу. И – здесь же оставил часть себя, которая не вернётся.

Шмыгалёв помолчал.

– Кулик?

– Кулик. И – Корнилов в санбате. И – Дёмин с очередным ранением. И – все, кого вы кормили эти месяцы, и кто сейчас идут в наступление.

– Это правильное чувство, майор. Мы все его носим.

– Знаю.

– Тогда – дома доедем.

– Дома доедем.

Шмыгалёв поднял свою кружку чая.

– За Кулика.

Я поднял.

– За Кулика.

Выпили.

– И – за тех, кто вернётся.

– За тех, кто вернётся.

Утром я заехал в санбат к Корнилову.

Корнилов лежал в палате на четверых. Грудь забинтована, рука на перевязи, лицо бледное. Увидел меня – улыбнулся, слабо.

– Майор.

– Корнилов.

– Я слышал, что вы заехали.

– Заехал.

– Шмыгалёв сказал?

– Шукшин.

– А, Шукшин.

Я сел рядом.

– Как самочувствие?

– Терпимо. Жить буду. Не как раньше – но жить.

– Что – не как раньше?

– Лёгкое задели. Бегать – не побегу, как раньше. Командовать – буду.

– Это – главное.

– Главное.

Помолчали.

– Корнилов.

– Да.

– Спасибо за всё, что вы сделали.

– Я ничего особенного не сделал.

– Сделали. Вы первым приняли метод, и вы – первый, кто разделил со мной ответственность за ошибки.