Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 117

– Ты и сейчас – рядом.

– Я рядом. Кулик – нет. Это разное.

Я смотрел на тетрадь, лежавшую на столе.

В ней было сейчас – двести сорок четыре имени. С нынешнего боя – около сорока новых. Точное число я подсчитаю потом, когда придут полные сводки. Кулик – двадцать восьмой из ближнего круга. Из всех – четыреста шестьдесят какой‑то.

Это не считалось одинаково – двадцать восьмой и четыреста шестидесятый.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Двадцать восьмой – это имя, которое я знал в лицо.

Четыреста шестидесятый – это фамилия в списке.

Я не разделял их в тетради. Все писались одинаково, в столбик. Это был мой принцип – не разделять. Но в голове – они были разные. И я этого не мог себе запретить.

Двенадцатого июля – нам пришёл приказ о переходе в контрнаступление.

Это было – то, к чему наша оборонительная фаза вела с самого начала. Оборона была – не для того, чтобы стоять, а – чтобы измотать противника и потом ударить. Сейчас – настало время ударить.

Бережной собрал командиров полков.

– Товарищи. С четырнадцатого июля – операция «Кутузов». Мы – на острие удара по орловской группировке.

Корнилов – в смысле, Лысенков, командир третьего полка, в моей голове Корнилов из шмыгалёвской дивизии – смотрел на карту. Я подумал – у меня сейчас в голове два Корнилова, два Безуглова, два Шмыгалёва. Реальный и тень в каждом новом полку. Это было – особенность кочевой работы.

– Сектор удара – здесь, – показал Бережной. – Через лесной массив, на узловую станцию.

– На какую глубину рассчитан удар? – спросил Лысенков.

– Тридцать километров за пять суток. Это сильно. Нам приданы дополнительно – танковая бригада и полк гвардейских миномётов.

– Серьёзно.

– Серьёзно.

Я смотрел на карту. План был – обычный для нашего наступления сорок третьего: широким фронтом, с танковой поддержкой, через ослабленную немецкую оборону. Должен был сработать. С небольшими корректировками – сработает.

– Бережной.

– Да.

– Два предложения, если позволишь.

– Слушаю.

– Первое: разведка боем – за сутки, не за два часа. Не видеть карту – пройтись пехотой по их передовой и понять, что они оставили.

– Это удлиняет подготовку.

– Удлиняет на двенадцать часов. Зато даёт картину.

– Принято. Что второе?

– Подвижную узловую – теперь не в зазоре своём, а – на острие. Те же люди, те же машины, та же связка. Только теперь – наступательная.

– Это новый поворот.

– Это – частный случай метода. Узловая работает в обороне и в наступлении. В наступлении – она прокладывает дорогу основным силам.

Бережной подумал.

– Логично. Вижу.

– Лысенков, Сидоров – слышали?

Командиры полков кивнули.

– Тогда – к подготовке. Через двое суток выходим.

Все вышли.

Я остался у карты.

Бережной подошёл.

– Серёжа.

– Да.

– Ты со мной – на наступление?

Я думал.

– Бережной. Я скажу – решу через сутки. Сейчас – не уверен.

– Что мешает?

– Шмыгалёвская дивизия. Они выходят в наступление из стыка, который удержали. У них Корнилов в санбате, у них Кулик в земле. Им – будет тяжело.

– Понимаю.

– Я бы хотел заехать к ним. На день. На два. Перед наступлением.

– Понимаю.

– Если бы Серебров согласился.

– Серебров согласится. Иди.

Я смотрел на него.

– Бережной.

– Да.

– Спасибо.

– Не за что.

– Я здесь больше нужен, чем там. Я знаю.

– Здесь мы справимся. Там – ты сейчас нужнее как человек, не как инструктор.

Я кивнул.

– Это правильно сказано.

– Я учусь говорить. У тебя.

– Я учусь от Огурцова.

– Тогда – у Огурцова.

Серебров согласился запиской.

«Майор. К Шмыгалёву – на сорок восемь часов. После – в дивизию Бережного, на наступательную фазу. Утверждаю. С. Серебров.»

Я выехал тринадцатого июля утром. Огурцов – со мной.

Дорога – четыре часа на машине, через освобождённые сёла. Пейзаж был – другой, чем при моём отъезде. Жжёное. Не выбитое – сожжённое. Немцы при отходе сжигали всё, что могли. Мы ехали через дымящиеся остатки сёл, которые были на карте, но которых уже не было на земле.

Огурцов смотрел в окно. Молчал.

– Серёж.

– Да.

– Это они.

– Они.

– Они идут – и всё, что было – уничтожают.

– Знаю.

– Раньше я думал – они идут и нам мешают. Сейчас – вижу, что они нас уничтожают.

– Это разные вещи.

– Очень разные.

– Это меняет – что‑то.

– Меняет.

Огурцов молчал ещё долго. Я тоже.

В шмыгалёвскую дивизию мы прибыли к обеду. Шмыгалёв – встретил у штабной избы. Лицо у него было – как я не видел никогда. Усталое до прозрачности, но – спокойное. Как у человека, который видел очень многое за неделю и принял каждое.

– Майор.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

– Генерал.

Мы пожали руки.

– Шукшин – в санбате у Корнилова. Дёмин – в полку, готовится к наступлению. Безуглов – у себя. Гаранин – у себя.

– Кулик?

– Кулик – на сельском кладбище за деревней. Похоронен вчера.

– Я хочу – туда.

– Идите. Я с вами не пойду – у меня штаб.

– Понятно.

Шмыгалёв помолчал.

– Майор.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

– Да.

– Спасибо, что приехали.

– Не за что.

– Это для людей.

– Знаю.

Сельское кладбище было – за деревней, в небольшой роще.

Свежих могил – много. Не только Кулика – за неделю похоронили десятки. Кладбище превратилось – из деревенского в дивизионное. Деревянные кресты, на крестах – таблички с фамилиями и датами. Цветов – нет. Сейчас лето, цветы есть в полях, но никто их не носит на кладбище. Война.

Я шёл медленно. Огурцов – рядом.

Кулика мы нашли сразу – крест с табличкой: «Капитан Кулик Иван Степанович, 1918–1943». На земле – ничего. Свежий холмик.

Я постоял.

Огурцов – рядом, без слов.

– Сёма.

– Да.

– Я с ним сорок второго августа познакомился.

– Знаю.

– Помню – его взяли в роту перед выходом на Сталинград. Он тогда был – сержант с двумя месяцами.

– Я тоже помню.

– Он мне сказал в первый раз – «товарищ старшина, я из деревни». Я сказал – «и я из деревни».

– Это и сделало вас – близкими.

– Да.

Помолчали.

– Сёма. Скажи ему что‑нибудь.

– Зачем?

– Не знаю. Чтобы – было сказано.

Огурцов подумал.

Снял шапку. Постоял.

– Кулик. Иван. Спасибо тебе. Ты держал – много. Ты не подвёл – ни разу. Ты учил меня – рядом стоять. Я учил тебя – что‑то ещё. Мы были – двое деревенских в одной армии. Сейчас ты – тут. Я – там. Это правильно? Это – то, что есть. Я не буду спорить с тем, что есть.

Он замолчал.

– Покой тебе, Иван.

Надел шапку.

Я тоже снял свою.

– Кулик. Капитан. Я приехал – не сказать ничего особенного. Просто – стою. Ты держал у нас – узел. Без тебя – узел трещит. Но – мы дотянем. Потому что ты – научил нас, как.

Я не знал, что ещё сказать.

Огурцов положил руку мне на плечо. Это было – редко. Огурцов не любил физических жестов.

– Серёж.

– Да.

– Хватит. Идём к Дёмину.

– Идём.

Мы пошли.

По дороге обратно я подумал – Кулик у меня в тетради двадцать восьмой. У Огурцова – первый. Они были самые близкие из ближнего круга. Не потому, что с одного сорок второго года – а потому, что одного склада. Сёма и Кулик – это был один тип человека.

Сёма остался. Кулик – нет.

Это меняло что‑то в моём счёте.

Не «арифметику» – счёт другого порядка. Тот, который Огурцов в декабре назвал «утешением, упакованным в арифметику».

Я больше не упаковывал. Я просто – записал.

Двадцать восьмой.

Дёмина мы нашли в его батальоне – на окраине той же деревни, у школы (в каждой деревне у нас в дивизиях оказывалась школа). Школа была частично сгоревшая – крыло обвалилось. Дёмин сидел в уцелевшей половине, под крышей, у стола с картой. На плече – повязка.

Когда я вошёл – он встал. Медленно. Плечо мешало.

– Майор.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

– Майор.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})