Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 104

Через полчаса меня вызвали.

В кабинете – Шмыгалёв и Шукшин. Шмыгалёв за столом, как всегда. Шукшин – у окна, с бумагой в руке.

– Капитан, – сказал Шмыгалёв. – Командировка.

Я молчал.

– В Москву, – добавил он. – С первого апреля.

– На сколько?

– Не указано. Устно – до десяти суток. Может быть короче.

– Цель?

Шмыгалёв посмотрел на Шукшина. Шукшин подал бумагу. Я прочитал.

«Капитану Ларину С. И., штатному инструктору по тактике сто двадцатой стрелковой дивизии, прибыть в распоряжение оперативного управления Генерального штаба для участия в совещании по вопросам обобщения опыта…» – дальше стандартная формулировка. Подпись – заместитель начальника Генштаба. Ниже – приписка от руки: «Иметь при себе тетрадь рабочих записей и материалы по узловой обороне. Алтунин.»

– Алтунин, – сказал я.

– Алтунин подписал приписку, – подтвердил Шукшин. – Основной приказ – выше.

– Кто выше?

– В бумаге не указано. По стилю и по адресу – ставка.

Я поднял глаза.

– Прямо ставка?

– Не ставка‑ставка, – сказал Шукшин. – Не товарищ Сталин. Ниже – на одну‑две ступени. Но через ставку, не через фронт.

Шмыгалёв сложил руки на столе.

– Капитан. Я не знаю больше, чем написано. Но скажу одно. На такие совещания обычно вызывают, чтобы решить вопрос. Не «обсудить», а «решить». Это значит – у вас в Москве будет какой‑то выбор.

– Какой?

– Не знаю. Узнаете там.

Я думал.

– Один?

– В бумаге написано – один. Но если нужен сопровождающий – оформлю отдельно. По служебной необходимости.

– Огурцов.

– Огурцов, – повторил Шмыгалёв. – Хорошо. Оформлю.

Я кивнул.

– Что взять, кроме тетради?

– То, что считаете нужным. – Шмыгалёв подумал. – Если хотите – могу написать вам отдельную записку от себя. Не для протокола, для того, кто будет с вами говорить.

– О чём?

– О том, что я считаю нужным сказать. О дивизии, о вашей работе.

– Не нужно, товарищ генерал.

– Уверены?

– Уверен. Если они вызывают сами – у них своя картина. Ваша записка не добавит. И – может, наоборот: они посмотрят и решат, что я заранее заручился поддержкой.

Шмыгалёв подумал.

– Логично.

– Я научился у Огурцова.

– Это видно.

Шукшин впервые усмехнулся – еле заметно. У него редко двигалось лицо.

– Капитан, – сказал он. – Один совет.

– Слушаю.

– В Москве не торопитесь принимать никаких предложений. Даже самых лестных. Если будут предлагать – попросите время на обдумывание. Двадцать четыре часа. Это допустимо в любых обстоятельствах.

– Спасибо, товарищ полковник.

– Не за что.

Я вышел.

В коридоре стоял Дёмин – он уже знал, что меня вызвали. Дёмин знал такие вещи раньше, чем мне говорили: у него были свои каналы.

– Москва.

– Москва.

– На сколько?

– До десяти суток.

– С Огурцовым?

– С Огурцовым.

Дёмин кивнул. Не задавал больше вопросов – это была его манера в важные минуты.

– Дёмин.

– Да.

– Я не знаю, с чем вернусь.

– Знаю.

– Если вернусь не туда – батальон с тобой.

– Батальон со мной в любом случае. Это уже два месяца как.

Я смотрел на него.

– Я имею в виду – если меня переведут.

– Куда переведут?

– В Москву, например.

Дёмин подумал.

– Тогда я остаюсь. Здесь моя работа.

– Ты не поедешь со мной?

– Куда мне в Москве? Я полевой комбат.

– Ты можешь стать полевым комполка.

– Когда‑нибудь – да. Сейчас – комбат.

Я кивнул. Дёмин был прав. Каждый – на своём месте. Если меня заберут – я не имею права тащить с собой остальных. У них своя траектория.

– Я понял, – сказал я.

– Понял.

– Спасибо.

– Не за что.

Я пошёл искать Огурцова.

Огурцов был у Нечаева – старшины из второго полка, с которым он сдружился ещё в Бекетовке. Сидели на брёвнах за избой штаба, курили, разговаривали – о том, о чём всегда разговаривают старшины: о том, что не положено говорить офицерам.

Я подошёл. Нечаев увидел, встал.

– Товарищ капитан.

– Сидите, Нечаев.

Он сел.

– Сёма. На два слова.

Огурцов кивнул Нечаеву, встал, пошёл со мной.

Отошли шагов десять.

– Москва, – сказал я.

– Когда?

– С первого апреля. На десять суток.

– Я с тобой?

– Ты со мной. Шмыгалёв оформляет.

Огурцов кивнул. Не удивился.

– Шинель у меня в порядке. Сапоги – тоже. Кисет на дорогу есть.

– Это всё, что тебя волнует?

– Это всё, что от меня зависит, – сказал Огурцов. – Остальное – от тебя.

– Ты не спрашиваешь, зачем едем?

– Узнаю там. Сейчас не важно.

Это была его всегдашняя ровность. Я уже два года от неё зависел.

– Сёма.

– Да.

– Я не знаю, чем кончится.

– Знаю.

– Может – переведут.

– Куда?

– В Москву.

Огурцов посмотрел на меня.

– А ты – согласишься?

– Не знаю.

– Тогда чего волноваться. Поедем – увидим.

– Если переведут – ты со мной?

Огурцов докурил, бросил окурок в снег, затоптал.

– Серёж, – сказал он. – Я с тобой с июня сорок первого. Куда ты – туда я. Это уже не вопрос. Я тебе это уже говорил.

– Я помню.

– Тогда не спрашивай. Я не передумаю.

– А корова?

Огурцов помолчал.

– Корова подождёт ещё. Корове я обещал – но я и тебе обещал. Кому первый – тому первый. Тебе первому.

Я смотрел на него.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы пошли обратно к избе штаба.

– Сёма.

– Да.

– Я в Москве – давно не был.

– Я в Москве – никогда не был.

– Совсем?

– Совсем. Из деревни – в Минск ездил. В Москву – не было повода.

– Сейчас будет.

– Будет, – согласился Огурцов. – Только за этим я бы и не поехал. Поеду – с тобой.

Это была его манера говорить важное между делом. Я уже не пытался это поправить.

Поезд шёл до Москвы трое суток.

Не пассажирский – военный, с вагоном для офицерского состава, к которому нас подцепили. Огурцов сначала растерялся – он не знал, как держаться в вагоне с офицерами, к которым он формально не принадлежал. Я устроил ему место в моём купе – нас с ним было двое, и третьим к нам никого не подсаживали (Шмыгалёв постарался).

В купе Огурцов расслабился. Сел у окна, смотрел в окно. Снег за окном таял – март к концу, кое‑где уже было видно землю, чёрные пятна. Поезд шёл медленно, часто стоял на разъездах – пропускал встречные составы с фронта.

Я смотрел на Огурцова. Он смотрел в окно. Молчал – это было его постоянное состояние в дороге.

– Что видишь? – спросил я.

– Поля.

– Знакомые?

– Не мои. Но похожие. У нас тоже такие – рыжая земля сквозь снег.

– У тебя в деревне?

– У меня в деревне.

– Ты её часто вспоминаешь?

Огурцов подумал.

– Не часто. Но крепко, когда вспоминаю. Не как картинку – как воздух. Будто там пахнет – и я пахну тем же.

– Это хорошо.

– Это нормально, – поправил он. – Хорошо – это слишком сильно. Нормально – точнее.

Я кивнул.

Поезд замедлился – впереди был разъезд. Прошёл встречный состав – теплушки, набитые солдатами, ехавшими на запад. Мы смотрели – лица в окнах, такие же, как у нас в эшелоне, бывшем в июне сорок первого. Молодые, неопытные, с отметкой «новобранец» на каждом.

– Лето сорок первого, – сказал Огурцов.

– Лето сорок третьего, – поправил я. – Эти – поедут не в окружение.

– Точно?

– Точно.

– Хорошо.

– Это и есть «хорошо», Сёма. Когда понятно, что не повторится.

Огурцов кивнул.

Мы помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Скажи мне – что будет в Москве?

Я смотрел на него.

– Ты вчера не спрашивал.

– Вчера – не нужно было. Сегодня – спрашиваю. У нас два дня дороги, я хочу знать, к чему готовиться.

Я думал.

– Сёма. Я не знаю точно. Знаю общее. Меня вызывают, чтобы что‑то решить. Шукшин сказал – будет выбор. Шмыгалёв тоже намекнул. Какой – не знаю.