Прапорщик 1914: Танненберг (СИ) - Градов Константин - Страница 7

— Зотов, — позвал я унтера. — Пулемёт не на бугор. Вон туда — за каменную ограду, во фланг ложбине. И прикопать поглубже.

Унтер перегнал травинку из угла в угол рта. Окинул взглядом бугор. Перевёл взгляд на ограду, куда я указывал, — в самый край, в сторону, откуда дорога не простреливалась в лоб вовсе, зато ложбина и весь подход к амбару ложились вдоль, как борозда под плуг. Прикинул. По лицу видно было, что прикидка ему не по душе.

— Не положено эдак, вашбродие, — сказал он без спору, но и не трогаясь пока с места. — Пулемёт завсегда на высоту ставят, чтоб поле перед собою держал. И в команде так учили, и на смотрах так ставили.

— А ты, Зотов, наставление своё до конца дочитывал? — ответил я. — Там про укрытие да маскировку особо прописано: не убережёшь пулемёт от чужого глаза — артиллерия его накроет прежде, чем он огонь откроет. Чёрным по белому. На смотру бугор хорош, кто спорит. Только германец тебе не инспекторский смотр: на том бугре его к полудню разнесут вместе с расчётом. А отсюда он молчит, пока не надо, и бьёт во фланг, когда надо. Окопаться. Бруствер низкий — чтоб ствол едва над землёй. Сектор — вдоль ложбины и по двору, до самого амбара. В лоб не стрелять. В лоб его и не видать — вот и пусть не видать.

Зотов помолчал ещё мгновение. Потом, не ответив ни слова, повёл расчёт к ограде и стал копать там, где сказано. Не оттого, что поверил, — оттого, что приказ. Но лопату в землю он всаживал по самый обух, и спину держал так, что и без слов читалось: дурит контуженый прапор, как давеча с тем аэропланом, и хорошо ещё, коли дурь его выйдет боком, а не кровью.

Взгляды липли к спине — и не одного Зотова. Весь полувзвод исподтишка следил, как я хозяйничаю на позиции: уверенно, не по-новичковски, будто проделывал это уже сто раз. Кто-то верил, кто-то посмеивался про себя. Я не оборачивался. Прошёл вдоль ограды, поправил у крайнего гнезда сбитый набок камень, примял рукою высокую полынь, что застила сектор, и вернулся к пулемёту. Дело само за себя скажет либо не скажет вовсе.

Расчёт у ограды копал споро. Сухой камень разобрали с угла, чтоб ствол лёг в самый низ, в выемку, и сложили из него спереди валик в две ладони — не выше: высокий бруствер выдаст, низкий укроет. Я сам прилёг к пулемёту, повёл стволом вправо-влево, проверяя ход: от лозняка у поворота просёлка и до глухой стены амбара — весь подход ложился под огонь, как борозда. Сектор был мой. Большего и не требовалось.

Остальных я расставил так же — не по писаному. Стрелков не положил цепью вдоль ограды, на виду, а рассадил гнёздами, по два да по три, в укрытиях, с промежутками: чтоб одним снарядом не накрыло разом многих и чтоб каждое гнездо держало свой кусок поля. Велел набить подсумки доверху и сложить запасные обоймы под руку, на сухое, чтоб не шарить по траве в горячке. Гулько определил вторым номером к пулемёту, под Зотово крыло, — таскать да набивать ленты, подавать; мальчишке возле бывалого спокойнее, и руки при деле меньше трясутся. Сороку отрядил на левый край — доглядывать лесную сторону, откуда тоже могли выйти. Сам лёг за оградой, посерёдке, чтоб видеть всё разом и поспеть голосом до каждого.

— Не курить, — сказал я негромко, и это передали по цепи из гнезда в гнездо. — Не высовываться. Без команды не бить. Лежать тихо и ждать.

И стало тихо. Люди вжались в землю, в тень ограды, затаились по гнёздам — только и слышно было, как поскрипывает на слабом ветру колодезный журавль да гудят в нагретом воздухе мухи над раздавленным яйцом. Солнце поднималось, пригревало спины, нагревало камень. Где-то в лозняке тянуло дёгтем от брошенной телеги. Время растянулось и загустело, как смола, и каждая минута этого ожидания была длиннее иного часа.

Германцы вышли из леса через полчаса.

Вышли не толпой, а с толком, врассыпную. Десятка полтора пеших, с ровным интервалом. Сразу видать — учёные. Шли с опаской, ощупывая глазами каждый куст. Передний держал винтовку наперевес, прочие — в руках. Я лежал за оградой и не шевелился.

Двое отделились и полезли на бугор — проверять высоту. Само собой полезли: их той же науке учили, что и наших. Где пулемёту по-смотровому стоять положено, знали не хуже нашего. Да только на пустом бугре ловить им было нечего.

А я лежал и ждал. Зелёный бьёт сразу, едва завидит врага. Бывалый подпускает вплотную. Камень подо мной нагрелся, в плечо тянуло сухим жаром. Под ладонью — рукоять нагана, влажная. Я считал передних по фуражкам. Один. Два. Третий чуть отстал.

Рядом сопел Гулько, теребя пуговицу на вороте, — туда-сюда, без останову. Я придавил ему локоть ладонью. Мальчишка вздрогнул и замер.

— Тихо, голубчик, — выдохнул я одними губами. — Рано ещё. Лежи и не дыши.

Партия меж тем втянулась в открытое поле. Пошла к хутору низиной, лозняком, — точь-в-точь как загадывал. С фронта её теперь не достать ничем. Зато мне, с фланга, она открывалась вся — от головы до хвоста, один за другим, во весь рост.

Те двое наверху никого не нашли и помахали своим: чисто, мол, пусто. Головные прибавили шагу к амбару, в тень, в мёртвое пространство — туда, где думали наконец отдышаться.

Я считал про себя их шаги — триста, потом двести, подпуская всё ближе и ближе, до полутораста, чтобы достать наверняка первой же лентой. Ствол максима глядел вдоль ложбины. Зотов лёг за щиток, обхватил обе рукоятки и большим пальцем лёг на спуск. Гулько прижал ленту обеими руками и закусил губу.

— Зотов, — сказал я тихо и внятно. — По ложбине. Длинными. Огонь.

Максим ударил длинно и зло, наотмашь, вдоль всей ложбины. Звук накрыл разом и скрип журавля, и мух, и всю утреннюю тишину. Я бил из нагана. Стрелки по гнёздам — залпами, каждый по своему куску.

Первых троих срезало разом. Они не поняли откуда. Искали огонь спереди — а он шёл сбоку. Низина рассыпалась. Кто залёг. Кто рванул к амбару — в мёртвое пространство, в свою смерть; там их и доставал пулемёт. Зотов вёл ствол скупо, короткими, наверняка. Лозняк дёргался, срезанный. В низине уже не бежали. Лежали. Кто навзничь, кто ничком.

Германец опомнился. Огрызнулся вслепую, на звук. Пули пошли поверху — в ограду, в камень. Брызнуло крошкой.

— Лента! — рявкнул Зотов.

Гулько сунул. Не той стороной. Перекосило. Заклинило.

— Сёмка! Ровно клади!

Мальчишка вскинул глаза. Белые. Пустые. Замер.

Пуля цокнула о камень над самой его головой. Снова брызнуло.

— Ленту, голубчик. — Я не повысил голоса. — Делай.

И руки его сделали. Сами. Лента легла. Затвор пошёл. Максим зашёлся опять.

Двое всё ж дорвались до амбара. К стене, в тень. Решили — спаслись. Не спаслись: максим достал и туда, вдоль стены, во фланг. Мёртвое пространство было мёртвым только для них.

Слева — частые хлопки, спокойные, без суеты. Сорока, как на стрельбище. Правее ойкнули — зацепило кого-то; завозились, перевязывая на ходу. Из лозняка вскочил один. Без винтовки. Кинулся к лесу. Я не дал бить вслед. Пусть бежит — одним вестником больше.