Прапорщик 1914: Танненберг (СИ) - Градов Константин - Страница 6

Сказать ему я ничего не мог. Про обоз да про пески — мог, так он и сам видел не хуже меня. А про главное — куда катится этот воз и где ему уготовано опрокинуться — про то нельзя было сказать никому. Я открыл рот — и закрыл. Облизнул сухие, в пыли, губы. Поднял с травы чей-то брошенный сухарь, обмёл с него землю о штанину — и пошёл считать сухари вместе со всеми.

Под вечер по колонне прошла дёрготня.

Сперва встало впереди. Потом задние напёрли на передних. «Подъём, становись» обогнало другую команду — «стой, привал не кончен», — и обе сшиблись посреди роты. Кто скатывал шинель. Кто, наоборот, валился обратно в траву. Унтера забегали. Поскакал назад ординарец, нахлёстывая лошадь.

От головы колонны катилось невнятное, тревожное, из уст в уста. Дорогу заняли не ту. Соседний полк ушёл вбок. Связи с ним нет. Обоз потеряли вовсе.

Дядя Кузьма как раз заводил новую байку — про тёщу да про винтовку. Молодые придвинулись ближе.

— … а ты её, голубчик, держи не как бабу за талию, а как тёщу: крепко да с опаской, потому как…

Договорить ему не дали.

— Взво-од, становись! — рявкнул Бугров над самым ухом. — Кончай ночевать! Шинели в скатку! Живо у меня!

Сорока умолк на полуслове. Без обиды. Без досады. Привычно. Молча выбил трубку о каблук, придавил недокуренный уголёк большим пальцем — не дрогнув, привычным к жару пальцем, — и сунул трубку за пазуху, к телу, чтоб остыла там. Поднялся, повёл плечом, насадил лямку мешка. И вся певучая ленца, весь хитрый прищур сошли с него разом, будто их и не было. Остался кряжистый, серьёзный солдат, что слыхал эту суету не впервой и цену ей знал.

Я уже был на ногах. Считал своих глазами. Раз, два, полтора десятка. Два. Гулько суетился, сунул скатку не туда. Я молча поправил. Унтер уже вздёргивал отставших за лямки, ставил в строй одного за другим — и на меня глянул вполоборота, коротко: ждал команды, не больше.

— Становись. Не толкаться. Подсумки проверить.

— Куда идём-то, вашбродие? — оробел кто-то из молодых.

— Туда же. На север.

Колонна сбивалась обратно в строй — толкаясь, чертыхаясь вполголоса, наступая друг другу на пятки. Пыль поднялась снова. Закат был мутный, красный. Где-то впереди ругался верхами офицер. Где-то тонко, надсадно заржала лошадь. Строй сбивался криво, нехотя. Бугров метался вдоль, гнал отставших в затылок. Капитан осадил коня в голове роты, выкрикнул что-то — ветер унёс. Сумерки густели быстро, по-августовски. Идти предстояло в ночь.

А я в этой вечерней бестолочи читал не разгильдяйство. Не случай. Не одного нерадивого штабного.

Я читал начало.

Первую тонкую трещину по тому самому возу. Никто кругом её не видел — спутали дорогу, отдали один приказ поверх другого, эка беда, с кем не бывает; на бумаге опосля и вовсе выйдет, что всё сошлось как по писаному. А я видел, куда трещина пойдёт дальше. И оттого пыль на зубах горчила вдвое.

Сорока поравнялся со мной уже в строю. Закинул винтовку за спину. Обронил негромко — не мне даже, а так, в пыльный закатный воздух, с прежней своей усмешкой, только потяжелевшей:

— Ништо, вашбродие. Доскажу про тёщу на том привале. Коли германец дозволит.

Я не ответил. Только покосился на него сбоку — на это спокойное, в мелких морщинках лицо, на винтовку за спиной, на крепкие руки, что минуту назад придавили уголёк не дрогнув, — и отвёл глаза.

Доскажет ли он про тёщу — Бог весть. А вот многим ли из этих, что сейчас, кряхтя, поднимались в строй на чужой пыльной дороге, доведётся ещё дослушать его байки до конца, — про то я знал больше, чем хотел бы, и молчал. Помнил, что скоро и что худо; докуда и сколько именно — Бог с ним. Считать их по головам было ещё рано.

Глава 3

«Не по уставу»

Приказ пришёл поутру, с конным посыльным. Ротный велел выдвинуть взвод в боевое охранение — занять опушку за брошенным хутором, оседлать просёлок и держать его, пока не подтянется и не развернётся вся рота. Германец был где-то близко: накануне его конные разъезды видели сразу на двух дорогах, и полк наш шёл теперь не вслепую, как давеча на марше, а нашаривая путь перед собою чутьём — дозор за дозором, охранение за охранением. Меня это, против ожидания, скорее успокаивало. Слепой марш в мешок страшнее всякого боя; а тут хоть смотрели под ноги.

Я отобрал половину взвода при одном максиме с расчётом и повёл к хутору низом, лощинами, не выставляя на гребень ни единой головы. Привычка беречься открытого места сидела во мне так глубоко, что я над нею и не задумывался: ноги сами искали складку, тень, прикрытие.

Хутор открылся за пологим всхолмьем — три или четыре аккуратные постройки под красной черепицей, каменный амбар, колодезный журавль, низкая ограда из дикого камня, сложенная всухую, без раствора. Пусто. Хозяева ушли загодя, угнали скотину, увезли что смогли; посреди двора валялась опрокинутая телега с задранным кверху дышлом, да белело на утоптанной земле раздавленное чьим-то сапогом куриное яйцо. Тишина стояла такая, что слышно было, как поскрипывает на слабом ветру колодезный журавль. Я остановил людей под прикрытием всхолмья, не выводя на чистое, и стал смотреть.

И местность сама легла мне под взгляд — так, как ложится под руку привычный инструмент.

Просёлок выходил из дальнего леса, пересекал открытое поле и нырял к хутору низиной — мелкой, заросшей лозняком ложбиной. Подходящий ею к хутору противник был бы укрыт от глаз, но не от огня — кабы знать заранее, откуда тот огонь повести. За каменным амбаром лежало мёртвое пространство: с фронта её не достать ничем, и враг, добежавший до амбара, считал бы себя укрытым — и жестоко ошибся бы. А бугор справа от дороги напрашивался сам собою: высокий, обзорный, как раз под пулемёт — поставь да держи поле. Туда его и сунул бы всякий, кого учили ставить пулемёт по-смотровому, на виду, — и тем успокоился. Хорошая, ровная мысль — ровно до первого пристрелочного. Туда же, на этот приметный издали горб, первым делом легла бы и германская шрапнель — потому что бугор виден за версту и сам просится под снаряд.

А каменная ограда у дома стояла как раз во фланг той ложбине — низкая, в полтора аршина, сухой кладки, и за ней грунт сухой, копать легко. Откуда я знал, что́ из этого выйдет, прежде чем оно вышло, — про то лучше было не спрашивать. Знал — и всё.

Прежде всего я послал Сороку с одним солдатом осмотреть постройки — нет ли кого в доме, в амбаре, в погребе. Оставлять у себя за спиной неосмотренное жильё нельзя: пуля в затылок из-за угла обиднее и глупее всякой другой. Вернулись скоро. Пусто, доложил Сорока: в амбаре пахнет зерном и мышами, в погребе пара кадушек да паутина, в доме — никого. Только на столе стоял недопитый кофе в тонкой фарфоровой чашке да мерно тикали на беленой стене ходики с гирьками; в сенях с гвоздя свисал забытый детский башмачок на одну ногу. Снялись второпях, нынче на рассвете, заслышав, как подходит война. Я велел ходики не трогать, чашек не бить и из дома не брать ничего. Чужое добро под огнём само разлетится в труху, без нашего участия; а мародёра в своём взводе я заводить не желал — ни с первого дня, ни после. Солдат, что косит глазом на чужой сундук, плохо смотрит на чужой окоп.