Бывшие. Притворись моей женой (СИ) - Катаева Татьяна Анатольевна - Страница 48

Она выбирает мне рубашку, проверяет, чтобы я не забыл «её поцелуй в карман», и строго предупреждает воспитательницу:

— Папа заберёт меня в четыре, — вполне серьёзно говорит. — У нас с ним репетиция танца.

— Хорошо, Машенька, — говорит ей воспитательница, — до выступления ещё много времени.

И да, моя принцесса вполне серьёзно говорила, что у нас репетиция. Потому что Назар Демченко танцует на утреннике с дочерью. Под детскую песенку. В балетной пачке.

Да, именно так.

Вся Италия потом гудела от фотографий «боксера Демченко, покоряющего балет». Настя смеялась до слёз. А Маша гордо заявила:

— Это мой папа! Самый сильный и самый красивый!

Я давно понял, что ради этих двух девочек я готов на всё. Да и не тогда я это понял, а намного раньше. Даже когда творил глупые поступки, не поддающееся логике.

Сейчас же я за любую глупость, на любые танцы, лишь бы они смеялись.

По вечерам, когда море шепчет за окном, я часто подолгу смотрю на Настю.

Она сидит в кресле, перебирает детские вещи и прикладывает руку к растущему животу, и я ловлю себя на том, что сердце ноет от нежности.

— О чём думаешь? — спрашивает она, не поднимая глаз.

— О том, что если бы мне когда-то сказали, что я буду сидеть вот так — дома, среди игрушек, под звуки мультиков, с женой и дочкой, и ждать сына… я бы не поверил.

— И что, жалеешь? — поддразнивает она.

— Ни секунды, — отвечаю я. — Всё, что было — стоило этого момента.

Маша забегает в комнату, в короне и с куклой под мышкой.

— Папа, ты принц, я принцесса, мама — королева!

Я встаю, беру Настю за руку, целую в висок и шепчу:

— Королева моего сердца.

Она улыбается. Та самая, родная, настоящая улыбка, ради которой я, кажется, когда-то и начал дышать.

Скоро нас будет четверо.

И если раньше я дрался за титулы, за победы, за славу — теперь я дерусь только за это.

За наш дом, за наш смех, за каждое «па-па, я тебя люблю».

Потому что это — мой настоящий бой. И я, наконец, побеждаю.

***Снег за окном тихо шуршал под фонарями, ложился ровным белым ковром на улицы столицы, на крыши домов, на машины под подъездами.

В воздухе пахло елью, свежей выпечкой и какао — Настя, конечно, уже умудрилась превратить кухню в маленькую фабрику чудес, а Маша бегала по дому, напевая свои любимые песенки, запинаясь на словах «С новым годом!».

Я сидел в гостиной, держа на руках Марка.

Наш сын.

Растягивал губки в странную гримасу, а потом рассмеялся, и я понял, что уже никогда не смогу устоять перед этим смехом. Он родился в сентябре, а теперь мы встречаем с ним первый зимний праздник.

— Папа, ёлка такая красивая! — Маша подпрыгнула, указывая на мерцающие огоньки на ёлке.

Я тихо рассмеялся, чуть покачивая Марка на руках. Он уже пытался тянуть ручки к мигающим гирляндам, а я отводил его аккуратно, чтобы не повредить.

Настя вышла из кухни с тарелкой печенья и чашкой горячего чая. В её глазах был тот особенный блеск, который я научился видеть только за эти месяцы. Тот, который раньше я мог видеть лишь в своих мечтах, когда представлял, что она снова рядом.

— Как вы тут без меня? Квартиру вверх дном не перевернули? — улыбается и отпивает из чашки глоток чая. А потом резко морщится. — Ай, горячо.

— Не спеши. Никто тебя не подгоняет. Вон, смотри, какая у нас тишина.

— Ага. Знаю я вашу тишину. Сейчас Маркуша запах молока учует и включится сирена.

Сын как по заказу открывает глаза, несколько раз ими моргает. И, поймав в фокус меня, а не маму, включает свою сигнализацию. Проверьте, это громче, чем воздушная тревога.

— Ну вот, а что я только что говорила? — отставляя чашку на тумбочку, забирает его у меня. — Я пойду его покормлю, а ты посмотри за курицей, чтобы не пригорела в духовке.

— Как скажешь, моя королева.

Через пятнадцать минут я зашёл в детскую. Марк уже крепко спал в своей кроватке. Настя ещё немного покачивала кроватку и напевала колыбельную. Вся такая... родная и любимая, что каждый раз хочется вжаться в неё сильнее и не отпускать. Стать одним целым.

Мы тихо вышли из детской, Настя шла рядом, держась за мою руку. Тёплый свет гирлянд на ёлке отражался в её глазах, и я ловил себя на мысли, что всё это — как сон, но настолько настоящий, что невозможно проснуться.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я иногда думаю о том дне… о том, как ты появился снова.

Я улыбнулся, прижимая её руку к себе:

— Не хочу о плохом. Лучше о хорошем. Например, о том, что у нас теперь два чудесных ребёнка.

Она засмеялась тихо:

— Да уж… Маша, Марк… Круто звучит.

Мы начали накрывать на стол: свечи, салфетки, мандарины, оливье и горячее в керамических горшочках. Вскоре приехали родители — Насти и мои. Сначала немного смущённо, но потом за столом разразился смех.

— А помнишь, как ты гнал по улицам Италии на скорости? — с улыбкой вспомнила Настя.

— Во́ды вообще-то отошли на три недели раньше срока, я не был к этому готов.

— Ты в принципе, любимый, не был готов к этому.

Я сделал гримасу страха, вспоминая те страшные мгновения, и все засмеялись.

— Я тогда думал, что мир рухнет, если мы не доедем вовремя! — добавил я, разводя руками. — А ты только крутилась и пыталась меня успокоить. Меня трясло сильнее, чем тебя, — обнимая её из-за спины, говорю. — Всегда знал, что ты у меня смелая!

Мы ужинаем и наслаждаемся праздником новогодней ночи. Только семья может дать ощущение этой волшебной атмосферы. Свечи мерцают, мандарины блестят на тарелках. Маша сидит под ёлкой, прижимает к себе куклу, шепчет ей что-то, а я тихо прислушиваюсь.

— Дед Мороз придёт сегодня ночью, — слышу я, — Дуся, мы с тобой будем сидеть за диваном и выглядывать его. В этот раз я его обязательно поймаю, — вполне серьёзно говорит она.

Я улыбаюсь и смотрю на Настю. На эту женщину, которая прошла через все мои ошибки, переживания, боль и всё же осталась со мной. На ту, что подарила нам детей, нашу маленькую семью, наш мир.

Родители обсуждают политику, работу, зимние каникулы, кто к кому приедет в этот раз. А я беру осторожно за руку свою жену и спрашиваю тихо, почти шепотом:

— Настя… а ты не жалеешь, что простила меня тогда? Что согласилась сыграть со мной… в любовь?

Она поворачивает ко мне глаза, и в них столько тепла и честности, что сердце будто тает:

— Не жалею, — сказала она, медленно, словно подбирая каждое слово. — Никогда. Ни секунды.

Я отпустил дыхание, которое даже не осознавал, что задерживал. Подошёл к ней ближе, обнял за плечи, а она положила голову мне на грудь.

Под этой крышей, среди смеха, свечей, детей и семьи, чувствую, что наконец-то всё на своих местах. Я люблю её. И теперь у нас есть семья, которой не страшно доверять.

Маша бежит к нам с куклой, Марк спит спокойно, а мы просто стоим рядом, обнявшись. Всё остальное — шум, проблемы, прошлое — осталось за окнами.

— Я люблю тебя, — сказал я тихо, почти шепотом, глядя на Настю. — Больше всего на свете.

Она посмотрела на меня, улыбнулась и сжала мою руку:

— И я тебя. Всегда.