Между жизнью и смертью (ЛП) - Кот Жаклин - Страница 60

Улыбка исчезает с его лица, уступая место эмоции, которую могу описать лишь как… надломленность. Его рука накрывает мою, окутывая своим теплом.

— Раньше чего?

На первый взгляд, вопрос кажется довольно простым, но то, как он изучает меня, — с такой пристальностью, — понимаю, что всё гораздо сложнее.

Снова и снова прокручиваю в голове его вопрос, пытаясь отыскать ответ. И, когда ничего не нахожу — ищу снова. По-прежнему пустота.

В отчаянии качаю головой и обреченно шепчу:

— Я не знаю.

Опускаю взгляд, почему-то чувствуя себя еще более опустошенной. Моя рука выскальзывает. Он позволяет ей упасть.

Между нами повисает тишина. Легкий ветерок обдувает нас, отбрасывая пряди волос в сторону. Контраст между нами никогда не был таким очевидным. Его волосы — цвета обсидиана, а мои — цвета мягкого снега. Мы стоим так какое-то время, не говоря ни слова, погруженные в свои мысли.

Вон нарушает молчание:

— Я скоро вернусь.

Моргаю и поднимаю на него взгляд. На его лице снова то самое выражение, которое я уже видела раньше, но никак не могла подобрать ему определение, потому что он всегда тщательно его прятал. Но сейчас его маска дает трещину, и я наконец понимаю в чем дело. Это четко читается в его черных глазах, в жесткой линии напряженной челюсти, и становится понятно, что мой ответ стал солью, щедро насыпанной в глубокую рану. Взгляд пронзительный. Обнаженный.

Мучительный.

Как только пытаюсь потянуться к нему, он снова надевает маску, кивает вместо прощания — и исчезает.

Копать верхний слой почвы было легко, но из-за спрессованной глины под ним кажется, будто я вгрызаюсь в камень. Переношу вес тела с ноги на ногу, с силой загоняя штык лопаты всё глубже в землю. Налегая на длинный деревянный черенок, как на рычаг, выворачиваю ком земли и бросаю его в кучу сбоку. Я вырыла яму примерно в метр глубиной, а с одного края, пожалуй, даже больше. Вытираю блестящий от пота лоб, не дав соленой капле скатиться в глаз. Игнорирую желание размять ноющую спину, игнорирую жжение перетруженных легких, и продолжил копать. Телу, возможно, и нужна передышка, но разуму — нет.

Свожу работу к простому механическому процессу. Один взмах лопатой за другим. Вот и всё. Не задумываюсь о том, что делаю — в голове спасительная пустота. А когда спрашиваю себя: «Зачем я копаю?», мозг мысленно пожимает плечами и отвечает: «Не знаю». И поэтому я просто копаю. И копаю. И копаю.

Когда от постоянного трения о деревянную рукоять на ладонях лопаются мозоли, я стискиваю зубы и продолжаю копать. Полностью растворяюсь в этом процессе, почти не обращая внимания на то, что Вон, по идее, уже должен был вернуться.

Издаю сдавленный стон, когда лопата наотрез отказывается входить глубже. Неужели я думала, что глина была твердой? Это препятствие — чем бы оно ни было — куда хуже. Начинаю обкапывать эту штуку по кругу, разгребая удерживающую ее землю, словно это какой-то драгоценный камень. Хотя, слово «камень» и на половину не отражает сути. Это скорее валун — здоровенный, уродливый, серый валун. Свирепо смотрю на него — как он смеет мне мешать? Опускаюсь на колени и начинаю рыть землю пальцами, как безумная собака, откапывающая зарытую кость. Земля летит из-под рук во все стороны. Расчищаю всё больше и больше, обнаруживая, что глыба только увеличивается в размерах.

— Проклятье! — цежу сквозь зубы, осознавая, что камень явно уходит за границы размеченного мной периметра. Перекатываюсь на задницу и прислоняюсь к боковой стене ямы, сгибаю ногу в колене и кладу на нее руку. В отчаянии бьюсь затылком о земляной срез — почему простая задача должна быть такой сложной? Делаю глубокий вдох и смотрю на проклятое небо, особенно на сверкающее, жизнерадостное солнце.

Испепеляю его взглядом.

Как оно смеет светить сегодня? Оно могло бы светить в любой другой день, но сегодня? Сегодня солнце вообще не должно было всходить. Ему следовало склонить голову в печали, пока небо скорбело бы, окутанное тяжелыми, темными тучами.

Смахиваю слезу, фыркаю и поднимаюсь на ноги. Мне не нужны тучи, чтобы заставить небо плакать — я могу сделать это и сама. Поднимаю руки, чувствуя влагу вокруг себя — в земле, в воздухе. Заставляю ее подчиниться мне, слиться с другими подобными ей частицами, расти и множиться. Накапливаю ее до предела, а затем высвобождаю. Дождь обрушивается вниз, хлещет по голым кронам деревьев, проносится прямо сквозь них к земле, окатывая меня, пропитывая насквозь мои волосы и одежду, смешивая грязью на лице, на руках, на коленях, превращая ее в грязь.

— Видишь? — кричу солнцу, слезы текут по моим щекам. — Вот как это делается.

На этот раз я их не смахиваю.

Позволяю солнцу наблюдать за тем, как я рыдаю в могиле своего брата.

— Сейдж? — раздается голос сквозь легкий стук дождя. Звучит поразительно похоже на голос Эзры.

Наверное, мне просто показалось, потому что это невозможно — она должна была быть в Проклятых Землях. Или одним богам известно, куда еще ее завели странствия.

Голос Эзры раздается снова.

— Прочь, — говорю, прогоняя видение. Я лежу на спине в вырытой мной яме, насквозь пропитанная грязью. Камень подо мной впивается в бок, словно от него и без того мало хлопот.

Из-за края обрыва выглядывает голова с седыми волосами и белыми глазами, вырезанная вручную трость указывает в мою сторону.

— Вот это находка!

— Эзра! — резко сажусь, широко раскрыв глаза. Вскакиваю на ноги, голова идет кругом от внезапного перехода из горизонтали в вертикаль.

— Да-да, привет, привет. А теперь брысь в сторонку. Этой старой птичке хочется получше изучить этот чудесный экземпляр, — говорит она вместо приветствия, опускаясь на колени и сползая вниз, гибкая, как двенадцатилетняя девчонка.

Удивительно, как камни на нее действуют. Словно они ее личный источник вечной молодости, и даже будучи слепой, она чудесным образом может их чувствовать. Камни, ради Пита — кем бы ни был этот Пит22.

Она сует свою трость в мои грязные руки, глядя белыми глазами куда-то сквозь меня. Плюхается на колени и склоняет голову набок.

— О да, весьма многообещающе. Если бы мне только…

Эзра снимает шарф и начинает осторожно стирать грязь, словно полирует алмаз — изысканный и редкий. Она замирает, ее костлявые, изуродованные артритом пальцы широко растопыриваются, подергиваясь в предвкушении, словно она вот-вот отведает сочный стейк. А затем подается вперед и прижимается к нему ухом. Внезапно она резко выпрямляется, щека перепачкана грязью.

— Знаешь, что это?

— Камень? — спрашиваю, хотя ее бурный восторг заставляет в этом усомниться.

Но ведь это Эзра, и я сильно сомневаюсь, что это тайный проход в какой-то запретный мир. В конце концов, это — на всякий случай бросаю на него еще один взгляд — просто чертов камень.

— Цыц, дитя. Не смей его оскорблять, — отчитывает она, прижимая ладони к камню, словно у него есть уши, словно он может слышать мои мысли — хватает и того, что их слышит она.

Казалось бы, прожив с Эзрой всю жизнь, пора бы уже привыкнуть к ее странным выходкам, но нет, я всё еще им удивляюсь. И вряд ли когда-нибудь перестану. И всё же, где-то в глубине души благодарна за это.

Эзра подается вперед и снова прижимается к камню ухом, прислушиваясь, одни боги знают, к чему.

— Угу, — говорит она камню, прежде чем снова повернуть ко мне измазанное грязью лицо, ее молочно-белые глаза сужаются, словно она может видеть. — Зачем ты пытаешься его выкопать?

Мой рот изумленно приоткрывается. Поспешно захлопываю его.

— Потому что он мне мешает.

— Забавно. Он говорит о тебе то же самое, — Эзра хохочет, нежно похлопывая камень морщинистыми руками, словно они две старушки-болтушки.

Закатываю глаза.

— Как ты здесь оказалась?

— Вон перенес сквозь тени, — бормочет она себе под нос механическим тоном, ее мысли явно заняты чем-то другим.