Янтарная плоть (СИ) - Пяткина Мари - Страница 57

Катерина первой подошла к машине, забралась на гусеницу и заглянула внутрь, чтобы тут же отпрянуть с глухим вскриком.

— Т-там янт-тарная мерзость! — Большие руки сжимали и разжимали кулаки, а зубы цокали, когда она произнесла эту фразу. Каа заподозрила, не только от холода, ибо сама почувствовала, как сердце ухнуло в ледяные пятки. Никакой защиты у них не осталось. Не было и оружия против этой пакости.

— Подсади, — велел Бодхисаттва, поднимая лапки, а когда Каа ослушалась, укоризненно кивнул и полез сам, завис в окне. Вслед за ним заглянула и она.

Искореженная, вся обгоревшая машина содержала в себе, как сперва показалось девушке, размазанную по кабине и панели управления плазму. Та крепилась к чему-то чёрному и скорченному на водительском сидении. Отупевшей от холода, ран и усталости Каа понадобилось время, чтобы понять, что это останки человека. Ровно половина тела, словно шутник-господь из книжек отчима провёл ножом, отсекая белковую природу от квантовой, по утверждению покойного Натана. Половина — мертвее не бывает, но плазменная часть — живая живёхонькая, как дух сепаратизма. Её нити слабо шевелились, постепенно стягивались, собираясь в лужицу, как текучая ртуть. Группируясь, они медленно покрывали горелую головешку. Каа поспешно слезла и обняла всю дрожащую Катерину.

— Пятьдесят на пятьдесят. Нам либо пиздец, либо спасены, — спокойно сказал Бодхисаттва и оглянулся на замерзающих, жмущихся друг к другу в напрасной попытке защититься от холода женщин. — А знаете, я принимаю свою смерть. Всё равно она — просто этап. Для тех, кто по-настоящему это понимает и принимает. Беда в дру-угом: никто из смертных не знает, что по-настоящему-у, а что — нет.

Он смешно перевалился, дёргая задними лапками, и юркнул в кабину через разбитое стекло. Не сговариваясь, обе женщины полезли следом.

Снежная гроза успокаивалась, словно, сожрав солнце, чудовищный Страж, наконец, пресытился. Молнии мелькали всё реже, завывания ветра стихали. Они сели на покрытый металлической окалиной, сажей и осколками стекла пол кабины, снова накрылись бесполезным, разорванным комбинезоном, и теперь дрожали под ним. Снег таял на ирокезе и лбу Катерины, изо ртов вырывались слабые облачка пара. Каа вдруг поняла, что и сама приняла грядущую смерть, не только Крошик, сидящий у неё на коленях, тёплый и влажный от растаявшего на шубке снега. Слишком устала.

С безразличием она наблюдала, как медовая патока пропитывает горелую головешку, стекает на плечо трупа, неторопливо и медленно ползёт вниз по руке, груди, впалому животу до паха, заливает ногу по ступню и пальцы, завершая формирование драгоценной янтарной статуи, изображающей обнажённого водителя экскаватора, решившего вздремнуть после смены.

— Ну-у что ж… Ещё один Страж, — со вздохом констатировал Бодхисаттва. — И только Первотворцы знают, какой на этот раз нам достался. Я-то постарался ему глаза открыть, но что в нём победит — загадка.

Страж сидел с закрытыми глазами, запрокинув голову. Его лицо было костистым и худым, даже измождённым, выражение носило холодное, усталое, тело некогда являлось поджарым и жилистым, теперь плазма просто повторила очертания прежних сухих мускулов. Он спал или пребывал без сознания, если янтарные монстры обладают сознанием. Ветер перестал завывать в ушах, стало удивительно тихо и по-настоящему тепло. Каа подняла голову и уставилась на тонкие стёкла янтарного цвета, неизвестно как образовавшиеся вместо обычных, выбитых. Хотя, почему неизвестно? Страж словно сросся с искореженным экскаватором, и теперь лечил себя, затягивая дыры. Они сидели в чреве у монстра, сами залезли к нему в пасть. Пускай.

Янтарные глаза открылись и обвели беглецов. Взгляд задержался сперва на Крошике, затем на Каа, чёрной, как обугленное нутро машины. Страж прекрасно видел её, подобно Натану. Янтарная рука потянулась к её лицу и зависла перед ним. Палец легко, едва слышно ткнулся в уродство на щеке, и то каждой шерстинкой вытянулось ему навстречу, знакомясь, приветствуя. Палец убрался, янтарные губы тронула скупая усмешка и Каа заплакала навзрыд от облегчения и радости — новое чудовище было не злобным.

Крошик тут же вскочил, зацокал, аритмично задвигался, испуская приятные волны — он славил Правило. И вдруг яркий янтарный свет залил кабину сквозь плазменные плёнки на окнах. Снаружи снова стало светло, словно взошло солнце и без какого-либо разбега прыгнуло в зенит.

Глава 35

Посмертие

Натан пребывал в Великой Пустоте. Здесь не было тревог и волнений, побед и поражений, всё осталось в прошлом, забытое, как рисунок, стёртый ластиком, и это было хорошо. Он отдыхал в темноте блаженного Ничто. Пространство представлялось ему в виде огромного отсека космического корабля, бороздящего космос. Натан плыл в невесомости, в бесконечном и плавном полёте, не касаясь стен и пола, как и его ничто не касалось из прошлого и будущего. Блаженное чувство покоя прервал далёкий тихий скрип, словно где-то открыли дверь. Вспомнилось, что в старой его школе были скрипучие, вечно не смазанные петли… За ним — ещё один тревожный скрип, и ещё, будто сторож шёл по коридору, одну за другой открывая двери несуществующих школьных кабинетов, и Натан с неприязнью поморщился: этот сторож искал его, и заявил о себе звуком, как бог — Словом. И в самом деле, вслед за скрипом раздались и слова:

— Так вот ты где, Нафаня! Ну-у ты и забрался, я едва тебя нашёл.

— Оставь меня в покое, — Натан отвернулся от голоса и лучика света, разрезавшего его уютный вакуум в том месте, где из-под отогнутого лепестка торчала усатая голова с глазками-пуговками. — Я мёртвый.

— Нет, чу-увак, — возразил первошаман. — Ты жив и здоров, хоть и не в привычном смысле слова.

Натан молчал. Ему казалось, что если Бодхисаттву игнорировать, тот уберётся восвояси. Он достаточно намучился с ним при жизни, чтобы страдать в посмертии.

— Эй, ты совсем раскис, как я посмотрю…

Натан молчал.

— У-у меня есть пломбир, кола и шоколад, — продолжил тем временем этот змей искуситель, этот правнук янтарной Евы. — Не хочешь переку-усить?

И Натан вдруг понял, что голоден.

— Хочу, — чуть подумав, ответил он.

Вцепился в лучик и, словно по верёвке, выбрался по нему наружу.

— Включи, пожалуйста, свет, — попросил ноль-первый, и Натан каким-то неведомым образом включил новогодние гирлянды на округлых стенах.

Бодхисаттва сильно вырос, стал практически взрослым, теперь Натан и не смог бы нести его на закорках. Он сидел спиной к нему на шипастом наросте, опустив вниз широкий хвост лопаткой, и смотрел в прозрачный лепесток на плавающих снаружи рыб. Одна, огромная, повинуясь движению его пальца, подплыла к самой стенке цефалота, ткнулась рылом. «Гинерия!» — с ужасом подумал Натан. Он по роликам и статьям узнал грозного хищника, до сих пор не вымершего в океанах иномирья. Гинерии относились к лопастепёрым рыбам и вырастали не меньше ящера. Монстр приоткрыл пасть, усеянную исключительными по размеру клыковидными зубами, и у Натана от страха сморщилось сосало — сейчас вцепится в створку. Но рыба просто поздоровалась с ноль-первым, повторно коснувшись лепестка, развернулась и уплыла в мутную синеву.

— Ах чёрт, — сказал Натан.

Он понял, где находится, и восприятие тут же начало рассеиваться. Его тело было телом цефалота размером с арбуз, Натан крепко цеплялся за тёплую скалу, запустив в неё корни, но один из них до сих пор держался за мозг мёртвого, уже остывшего тела, в котором начались процессы распада.

— Гадство… — Натан большим усилием воли вспомнил себя прежнего и заставил увидеть руки, ими ощупал ноги и голову, из которой больше ничего не торчало.

— Присядь со мной, — ноль-первый приглашающе подвинулся, не отрывая взгляда от окна, через которое наблюдал воспоминания старого как мир первоприюта.

Рядом с шаманом стоял переносной лабораторный холодильник, а в нём, как патроны в рожке, сидели запотевшие баночки колы и упакованные в бумагу пачки мороженого. Натан взял одну, зашуршал упаковкой.