Вкус счастья в итальянской деревушке - Джентиле Лоренца - Страница 14

— Ты просто молодчина! — восклицает она и, охваченная энтузиазмом, приподнимает меня над землей.

Вся компания собирается вокруг нас.

— Рисунки? Какие еще рисунки? — удивленно переговариваются все разом.

Паоло не спрашивает — он уже знает, о чем идет речь. А Майя спокойно объясняет: у меня есть талант. И однажды они сами в этом убедятся.

Ведь любой талант должен быть реализован, для этого мы и приходим в этот мир.

Мощный звук раковины возвещает о начале церемонии. Мы бежим к дуни. Взрослые уже собрались вокруг костра, напевают мантры и бросают в огонь рис и фрукты. В центре круга — мой отец. Его глаза закрыты, а голос хриплый, низкий и глубже обычного. Мама сидит чуть поодаль. Красное сари мерцает на ней, словно потемневшее золото.

Мы присоединяемся к взрослым. Я больше всего люблю бросать рис в огонь и смотреть, как он потрескивает и вспыхивает в полумраке.

Мы сидим, прижавшись друг к другу, а в воздухе витает запах пепла и благовоний. Это наш особенный способ выразить благодарность — за все, что у нас есть, за то, что есть мы, и за красоту этого мира.

Музыка накрывает меня бурной волной. Ее мелодия успокаивает, будто нежно шепчет: «Ничего плохого не случится».

Некоторые дети сидят у ног родителей, поют и в такт звенят колокольчиками. Другие, в том числе Саверио, отошли в сторону и беседуют, расположившись на каменной ограде у входа.

Паоло устроился рядом со мной.

Майя танцует, грациозно вращая запястьями в воздухе.

— Иди сюда! — внезапно зовет она. — Давай потанцуем!

Я бросаюсь к ней с бубном в руках. Танцую я неважно, но стараюсь как могу. Волосы разлетаются по спине, юбка кружится — и я забываю обо всем, кроме движения.

Я будто сама становлюсь мелодией, дыханием воздуха, лепестками цветов. Украдкой посылаю улыбку полной луне.

Песнопения все громче, и мы с Майей вращаемся все быстрее и быстрее.

Сердце бьется чаще, и я мысленно молюсь о том, чтоб остаться в этом мире навсегда — здесь, где оживают статуи, летают обезьяны и все идет своим чередом. В мире, где можно парить над цветами лотоса. Голоса, напевающие мантру «Ом Шанти, Шанти, Шанти»[16], вдруг замедляются, и мы с Майей, счастливые, падаем на землю.

Я еще не осознаю этого, но именно в эту ночь мы становимся подругами.

11

Я в ресторане. Все поверхности покрыты тонким слоем пыли. Мы открыты, но посетители заходят редко. Надя бродит по залу, переставляя стаканы на тщательно накрытых столах. В тишине раздаются еле слышные вздохи пароварки. Где-то за кассой звонит телефон, и я знаю, что это мама из Калифорнии. Мне придется объяснить ей, почему я не справляюсь с жизнью, и у меня нет внятных оправданий. Встаю, чтобы ответить. Каждое движение дается с неимоверным трудом, и вот я спотыкаюсь и падаю, но пола все нет, я продолжаю падать, словно проваливаюсь в колодец…

И просыпаюсь, больно ударив руку о желтый диван Флоры.

— Ай! — восклицаю я с некоторым облегчением.

Звонит домашний телефон, а Флоры, похоже, нет дома. Я погружаюсь в сон раньше, чем успеваю решить, стоит ли брать трубку.

Когда я снова открываю глаза, Флора уже суетится на кухне. В комнате витает аппетитный запах пережарки. Перевожу взгляд на окно — на улице сгущаются сумерки. Сколько же я проспала? Натягиваю простыню на голову и начинаю всерьез обдумывать возможность больше никогда не вставать с постели. Что, если мне навсегда поселиться у Флоры? Есть, спать и вести с ней неспешные беседы? Ну, может, иногда слушать радио. Да, дорогие «Ночные друзья», вот так все и закончилось: я решила навсегда исчезнуть во чреве кита — но зато какого кита! Я так устала, что нет сил даже подняться. Буду жить, растянувшись — вернее, свернувшись калачиком — на диванчике. После такой череды неудач у меня уже нет никаких устремлений, кроме одного: просто оставаться на месте. Именно здесь, где я никому не помешаю. Где я могу просто быть собой, ни перед кем не отчитываясь.

Быть собой. А кто я есть? Печаль настигает меня вместе с ноющей болью в желудке. Я подтягиваю колени к груди, сжимаюсь, словно пытаясь спрятаться. Так кто же я такая? Состою ли я из всех советов, которых просила? Или только из тех, которым последовала? А может, я так часто выбирала неверный путь, что в итоге заблудилась окончательно?

Я здесь, но я еще не вернулась. Чтоб вернуться, недостаточно найти знакомое место. Надо еще найти себя. Только тогда я смогу сказать: «Вот, Селена здесь. Селена — это я».

— Детка, ты так и будешь сливаться с обоями или все-таки поешь что-нибудь?

Я приподнимаюсь на локте и бросаю взгляд на кухню, откуда доносится приятное скворчанье.

— Орекьетте с ботвой репы[17], фаршированные перцы и жареные пирожки, — удовлетворенно объявляет Флора, ловко орудуя сковородкой.

Наверное, мне стоит рассказать ей о своем желудке… или все-таки лучше промолчать? Стряпня Флоры — единственное, что способно заставить меня встать с дивана. Живот все равно будет болеть, с этим приходится жить. Так почему бы не насладиться едой?

— Давай, моя Селена, — настойчиво зовет Флора.

Я с трудом поднимаюсь с дивана. Голова словно в тумане, все тело ломит. Бреду к столу, накрытому на одну персону, и тяжело опускаюсь на стул. Передо мной уже стоит тарелка, до краев наполненная орекьетте.

— А ты? — спрашиваю я.

— Я потом что-нибудь съем. Теоретически мне нельзя, я же тебе говорила.

— Флора, пока тебя не было, кто-то звонил. Я не стала брать трубку, чтобы не нарушить твою конфиденциальность.

— Мою что? А, конфиденциальность… Так у меня, в общем, ее и нет. Мне нечего скрывать. Наверное, это была Маргарита, моя невестка. Она иногда звонит, когда чувствует себя одиноко.

Наконец речь заходит о «моем Марко». Так, с особой нежностью, Флора называет своего единственного сына. Он смысл ее жизни, центр всех ее помыслов, чувств и забот.

— Как поживает Марко?

— Да кто его знает… До меня доходят только слухи, а от него самого — ни весточки. Сейчас я больше общаюсь с Маргаритой. После смерти мамы нам еще нужно уладить кое-какие дела.

— Прими мои соболезнования.

— Спасибо. Но сто два года — все же немалый срок. Да упокоится ее душа. С тех пор прошло уже три года… Ей так хотелось стать прабабушкой, но не сложилось.

— Так Марко же…

— Да брось, — тут же перебивает она меня. — Хочешь знать почему? Он боится стать плохим отцом. Боится, что они будут страдать так же, как когда-то страдал он сам. Он высказал мне это в лицо во время нашей последней встречи, а потом добавил, что больше сказать ему нечего и лучше нам больше вообще не встречаться.

Как можно не желать встречи с Флорой? Я вдруг понимаю, что уже не представляю жизни без нее. Няня осторожно снимает пирожки со сковородки и кладет их на бумажное полотенце, позволяя горячему маслу стечь. Потом медленно выключает плиту. Она стоит ко мне спиной, словно избегая моего взгляда.

— Мой Марко упрекает меня в том, что я не занималась его воспитанием, что посвятила свою жизнь чужим детям. Да, тогда я осталась вдовой с ребенком на руках и была вынуждена зарабатывать на жизнь. Но ведь у меня была возможность вернуться домой, в Апулию, и найти другую работу. Я могла готовить, гладить, вести хозяйство. Выбор был ограничен — но все же он был. А я решила оставаться вдали от дома.

— Но ты же всегда возвращалась к сыну, как только могла…

Флора начинает протирать кухонную полку — возможно, просто чтобы занять руки, а может, не хочет встречаться со мной взглядом.

— Я возвращалась — и каждый раз уезжала. Жила в красивых домах, ездила с хозяевами в отпуск по роскошным местам. Воспитывала других детей — но не его. Мой Марко думает именно так. И самое печальное, моя Селена, что он прав. Ведь он вырос с моей мамой, а не со мной. Он всегда был в моем сердце. Я работала не покладая рук, день за днем, без выходных и праздников, чтобы обеспечить ему будущее, и считала, что этого достаточно. Но ему было нужно не будущее, а настоящее. «Зачем мне это будущее?» — говорил он мне, когда был маленьким… И он прав, как ни крути.