Хрупкое счастье понедельника - Аткинс Дэни - Страница 4

Уточнение особо не требовалось – больше никто в мире не мог называть ее мамой. Просто в этот момент я должна была преподавать целому классу бойких шестилеток.

По моей щеке покатилась слеза при мысли о том, когда я снова смогу это делать и смогу ли вообще.

– Мам, только не пугайся, но я в больнице.

Я представила себе, как краска отлила от ее лица и рука сжала трубку с такой силой, что пальцы, наверное, побелели.

– Что случилось? Что с тобой?

– Врачи говорят… – я несколько раз судорожно проглотила ком в горле, чувствуя на языке горький вкус слез. – Врачи говорят, что у меня острая сердечная недостаточность.

Я в последний раз прибрала класс. С завтрашнего дня сюда придет подменный учитель, который останется здесь до конца года, и было трудно не позавидовать тому, кто завершит путь, который я начала с этими детьми семью месяцами ранее.

Когда все было убрано, я медленно выпрямилась и вдохнула знакомый запах класса в последний раз, пытаясь законсервировать его в своей памяти. Единственный аромат, по которому я не думала скучать, постоянно исходил из дальнего угла класса.

– Думаю, придется пока попрощаться, – торжественно сказала я хомяку по имени Джеральд.

Питомец класса ненадолго оторвался от бесконечного марафона в колесе. По хомячиным меркам Джеральд был пожилым, и я часто тревожилась о том, что будет с классом, если он не дотянет до конца года. Теперь я понимала иронию – беспокоиться следовало о продолжительности жизни не Джеральда, а собственной.

– Может быть, ты еще будешь здесь, когда я вернусь, – сказала я, просовывая через прутья прощальную морковную палочку, и тихо добавила: – Если вернусь.

– Конечно, вернешься.

Я улыбнулась и обернулась к обладательнице голоса со знакомым австралийским выговором.

– Без тебя здесь будет все не так.

Кира Дэвис, учительница шестого класса, скорее подруга, чем коллега, пересекла класс, сделав намного меньше шагов, чем потребовалось бы мне. С длинными спутанными волосами и сильными загорелыми руками, она выглядела так, будто только что бегала по пляжу с доской для серфинга под мышкой. Физически мы были полными противоположностями: у меня волосы каштановые, а у нее – светлые, я ниже ростом и более фигуристая, кожа у меня типично английская и наотрез отказывающаяся загорать. Но главное отличие состояло в том, что от Киры веяло здоровьем.

Ни слова не говоря, она подошла к моему столу, на котором стояли две картонные коробки, до краев заполненные прощальными подарками от коллег и учеников.

– Отнести к тебе в машину? – спросила она, поднимая их с легкостью, которая когда-то казалась мне само собой разумеющейся.

Я благодарно кивнула, глядя, как она пристраивает коробки на бедрах.

В дверях класса я задержалась, не сразу выключив свет. Уходить, когда я не хотела этого делать, оказалось намного болезненнее, чем я ожидала.

– Ты сделала важное дело, – тихо сказала Кира. – Эти дети никогда тебя не забудут.

Я уже собиралась возразить, сказать, что меня печалит не это, но отрицание застряло где-то между горлом и мозгом. Потому что именно страх быть забытой, не оставить следа своего существования и сжимал мое сердце посреди ночи. Это пугало меня куда больше, чем состояние собственного сердца. Я думала, эти страхи погребены там, где их никогда не найдут родные и друзья. Но, похоже, мои близкие все равно их видели.

3

Алекс

У Алекса и Лизы был общий кабинет на втором этаже современного дома бизнес-класса. Это была четвертая спальня, предназначенная для «ребенка номер два», когда этот член семьи решит наконец появиться на свет. Признаться, разница в возрасте между Коннором и следующим ребенком стала больше, чем им обоим хотелось.

– Может быть, уже пришло время сходить кое к кому? – осторожно спрашивала Лиза, стараясь не разбудить в Алексе страх перед медицинскими процедурами.

Это было не просто преходящее недоверие к врачам. Это была иррациональная боязнь белых халатов, которую к тридцати пяти годам он уже должен бы был перерасти. Но преодолеть фобию значило признаться врачу в том, что у него есть проблема, а именно в таких ситуациях он и чувствовал себя неуютно. Источник этой проблемы оставался тайной, и он никак не мог связать это с каким-нибудь происшествием в детстве.

– У тебя всегда были странные отношения с больницами, – говорил старший брат Тодд. – Даже когда ты был совсем маленьким.

Алекс признавал, что, пожалуй, пришло время решить эту проблему.

Он проверил телефон, сидя за столом в ожидании, пока на ноутбуке загрузится документ. Сообщений от Лизы не было, а звонить снова уже поздно. Она наверняка занята на выставке, общаясь с бывшими коллегами и готовясь к выступлению.

Вместо этого Алекс отправил ей короткое сообщение в мессенджере и уверенным движением отложил телефон в сторону, углубившись в работу. PR-компания, которую он основал восемь лет назад, наконец начала получать в отрасли то признание, о котором он мечтал, и предложение, над которым сейчас работал, могло привести к заключению контракта, способного вывести фирму на новый уровень.

Через два часа шея затекла, протестуя против долгого отсутствия движения. Алекс отстранился от стола, решив, что сейчас самое время прерваться на кофе. Стол Лизы в противоположном углу комнаты был завален сильнее, чем у него: модели планет, фотографии Алекса и Коннора в рамках и стопки документов, постоянно балансировавшие на грани превращения в неподъемные горы. Один хороший порыв ветра – и ей пришлось бы провести несколько недель, отделяя следующую главу книги от распечаток рецептов из интернета и несметного множества старых списков дел. Алекс улыбнулся, потому что каждая вещь в этом беспорядке напоминала ему о жене, от недоеденного пакетика мармеладных конфет до новой модели из папье-маше, сделанной ею вместе с Коннором.

Алекс сбежал по деревянной лестнице, не забыв захватить с собой телефон на случай, если позвонят из школы, хотя и надеялся, что, какая бы проблема ни мучила его сына с утра, все уже прошло. В ожидании, пока сварится кофе, он позвонил в итальянский ресторан и заказал столик на вечер. Будет поздновато для Коннора в вечер перед школой, но ведь это важный день в семействе Стивенсов, который следовало отметить подобающе.

Он смотрел, как капли кофе падают в подставленную кружку, тревожно напоминая больничную капельницу. В отсутствие двоих самых бойких обитателей в доме было необычно тихо, и, в первую очередь чтобы немного отвлечься, Алекс взял в руку пульт от телевизора. В это время, скорее всего, должны были показывать очередную передачу про ремонт или рекламу, спрашивавшую, позаботился ли он о своих близких в завещании. С улыбкой он отметил, что угадал: именно это и рекламировали в перерыве. Он отключил звук, повернулся к гудевшей на столе кофе-машине и, как всегда, наполнил кружку по самый край, так что не пролить его было почти невозможно.

Держа кофе в одной руке и пульт в другой, он уже собирался выключить телевизор, когда заметил в правом верхнем углу экрана красный прямоугольник «Экстренные новости». В кухне было тепло благодаря полу с подогревом, но Алексу вдруг показалось, словно он провалился под лед замерзшего озера. Изображение на экране было зернистое – видимо, съемку вели с вертолета или квадрокоптера. Но сцена все равно была ясно различима. Железнодорожные пути окружены всевозможными машинами экстренных служб. Только два вагона оставались на рельсах. Остальные слетели под откос и лежали на боку грудой искореженных обломков, словно чья-то гигантская рука смахнула в сторону игрушечный поезд.

Пальцы едва повиновались, и Алекс трижды нажал не на ту кнопку, прежде чем наконец смог включить звук. Крушение могло произойти в любом месте страны, повторял он себе, пока глаза лихорадочно шарили по экрану в попытках выяснить, где произошла катастрофа. Звук телевизора наполнил кухню, а Алекс принялся читать бегущую строку под изображением. Ему казалось, что его сейчас вырвет. «В настоящее время власти сообщают по меньшей мере о четверых погибших». На экране не было ничего, что могло бы подсказать ему место происшествия. Он видел только поля, усеянные обломками поезда.