Пышка для спасателя (СИ) - Обручева Юлия - Страница 7

Кристины здесь нет.

Рядом с его кроватью стоит пустое кресло.

Заведующий лично выписал Кристине спецпропуск, разрешив сидеть тут сутками, держать его за руку, быть рядом с ее «героем».

Но стул пуст.

Кристина, видимо, не выдержала запаха болезни, вида трубок и чужих страданий. Больничная реальность оказалась слишком неэстетичной для ее тонкой душевной организации.

Я медленно, на негнущихся ногах, подхожу к кровати.

Господи, как же страшно он выглядит.

Трубку ИВЛ уже убрали, заменив на простую кислородную маску, но его лицо… Оно больше не похоже на лицо того самоуверенного античного бога, который насмехался надо мной в коридоре.

Правая сторона превратилась в один сплошной желто-багровый отек.

Глубокая ссадина на виске стянута грубыми черными нитками швов. Губы потрескались и покрылись запекшейся коркой.

Егор кажется осунувшимся, изломанным и до боли уязвимым.

Я опускаюсь на пустующее кресло. От волнения я едва не промахиваюсь мимо сиденья.

— Я просто проверю температуру, — беззвучно шепчу я себе одними губами. Это профессиональная обязанность. Ничего больше.

Протягиваю руку и осторожно касаюсь его пальцев, выглядывающих из-под белой простыни. Они все еще прохладные, и слегка шершавые.

Я беру его большую тяжелую ладонь, накрывая ее своей, и сердце тут же предательски срывается в галоп.

«Убери от меня… свои руки».

Его слова бьют по вискам.

Жгучая обида подкатывает к горлу горьким комом.

Я должна отпустить его. Должна немедленно выпустить эту руку, встать и уйти, пока он не проснулся и не вышвырнул меня сам.

У меня должна быть хоть капля гордости!

Но мои пальцы живут своей жизнью.

И я не отпускаю. Я сижу, сгорбившись у его кровати, вцепившись в его ладонь, как утопающий в брошенный канат, и смотрю на его разбитое лицо сквозь пелену непрошеных слез.

И вдруг…

Его пальцы едва заметно дергаются в моей руке.

Я замираю, перестав дышать. Темные, густые ресницы на его опухших веках слабо вздрагивают. Раз, другой. Он с мучительным стоном морщится, и медленно, преодолевая тяжесть, приоткрывает глаза.

Взгляд мутный, расфокусированный, полный тумана от обезболивающих. Он не смотрит на меня — он смотрит куда-то в потолок.

А затем его пальцы вдруг сжимаются. Слабо, но настойчиво.

Егор отвечает на мое прикосновение. Его ладонь льнет к моей руке, ища тепла, ища защиты в этом холодном, пропахшем лекарствами мире.

Я смотрю на наши сцепленные руки, и горячая, злая слеза все-таки скатывается по моей щеке, падая на простыню.

Он сжимает мою ладонь не потому, что это я. Он вообще еще ничего не видит в этом дурмане. В его затуманенном болью сознании рядом с ним сейчас может быть только один человек. Тот, кому разрешили сидеть здесь сутками.

Егор думает, что держит за руку Кристину. И от этой мысли мне становится так невыносимо, смертельно больно, словно мне заживо вырезают сердце.

Глава 10

Глава 10

Егор

Возвращение из небытия похоже на всплытие сквозь толщу густого, ледяного мазута.

Сначала появляется боль.

Она не острая, а тупая, всеобъемлющая, тяжелая, как бетонная плита, придавившая грудную клетку.

Каждый, даже самый крошечный, непроизвольный вдох отдается таким скрежетом сломанных ребер, что сознание норовит снова сорваться в спасительную черную яму.

В голове гудит высоковольтный трансформатор, во рту — привкус железа и сухой горечи, а левое плечо словно проткнули раскаленным ломом.

Но я не падаю обратно во тьму. Что-то держит меня на краю. Вернее, кто-то.

Сквозь мутную пелену медикаментозного сна и физической боли я чувствую прикосновение.

Мою правую, чудом уцелевшую ладонь сжимают чужие теплые руки. Они держат меня так бережно и одновременно так крепко, словно боятся, что если отпустят, я снова улечу в ту бесконечную, воющую ледяную расщелину.

Мой затуманенный мозг лениво подкидывает единственно возможный вариант.

Кристина. Моя безупречная, статусная девушка.

Наверное, сидит здесь, плачет, испортила свой макияж. Увидела, как меня вытащили с того света, и теперь не отходит ни на шаг.

Я делаю над собой титаническое усилие. Пытаюсь сжать пальцы в ответ, чтобы дать ей понять — я здесь, я вернулся. И в этот момент… иллюзия рассыпается в прах.

Я прислушиваюсь к ощущениям, и вдруг понимаю с кристальной ясностью: это не Кристина.

Руки Кристины всегда холодные. Обычно ее тонкие, вялые пальцы едва касаются меня, словно боятся испачкаться. Она всегда пахнет тяжелыми, сладкими духами, от которых в закрытом помещении начинает болеть голова.

А здесь… Здесь тепло. Здесь мягкие, чуть полноватые ладони с коротко остриженными ногтями, которые согревают мою промерзшую до самых костей кожу.

Пахнет… пахнет больницей. И никаких душных духов.

Преодолевая свинцовую тяжесть в веках, я приоткрываю глаза всего на миллиметр.

Свет больничной палаты режет в глазах, и мне требуется несколько долгих секунд, чтобы сфокусировать зрение сквозь слипшиеся ресницы.

Сквозь узкую щелку я вижу ее.

Марина.

Букачева. Та самая медсестра, над которой я с таким упоением подшучивал.

Она сидит на краешке неудобного пластикового кресла, сгорбившись, словно на ее плечи давит вся тяжесть этого проклятого мира.

На ней все тот же бесформенный хирургический костюм.

Ее волосы растрепались, выбившись из-под медицинской шапочки. На щеках — блестящие в полумраке дорожки от слез, которые она даже не пытается вытирать.

Она сидит, вцепившись обеими руками в мою ладонь, и смотрит на мое лицо с такой щемящей, невыносимой тоской, от которой моя совесть начинает грызть меня с удвоенной силой.

Где Кристина?

Где эта вертихвостка, которая вскружила мне голову, и заставила забыть о том, какой я настоящий и играть роль циничного умника.

Ее здесь нет.

В этой стерильной палате, пропахшей смертью и лекарствами, рядом со мной, изувеченным и жалким, осталась только она. Девушка с габаритами, над которыми я публично ржал.

Я не шевелюсь. Просто продолжаю дышать неровно и тяжело, делая вид, что все еще нахожусь в глубоком забытьи, а сам не могу оторвать от нее взгляда.

Я рассматриваю ее из-под опущенных ресниц, и меня накрывает странной, теплой волной.

Это не действие обезболивающих. Это нечто совершенно иное.

Какое же это, оказывается, чертовски приятное, ни с чем не сравнимое чувство — очнуться на краю могилы и увидеть рядом человека, которому по-настоящему не все равно.

Не потому, что ты герой. Не потому, что ты перспективный и красивый. А просто потому, что это ты.

Смотрю на мягкую линию ее подбородка, на ее полные губы, искусанные от тревоги в кровь, на ее дрожащие плечи. И меня вдруг прошибает озарение.

Она красивая.

Господи, какая же она красивая. Не той холодной, глянцевой красотой с обложки журнала, которая пустая внутри.

Красота Марины естественная, мягкая и всепрощающая.

«Мне нравится эта девчонка», — мысль вспыхивает в гудящей голове так ярко, что я чуть не вздрагиваю.

«Она мне безумно нравится».

Я пытаюсь найти логическое объяснение этому внезапному наваждению.

Может, это обезболивающие так сработали?

Может, у меня от гипоксии поехала крыша?

Но я чувствую тяжесть ее рук. Я вижу, как ее грудь судорожно вздымается от сдерживаемых рыданий, когда монитор над моей головой чуть меняет тональность писка.

И я понимаю, что мои чувства не от лекарств. Это реальность.

Та самая реальность, от которой я всю жизнь отгораживался стеной из высокомерия и цинизма.

И тут же, вслед за этим озарением, память наносит мне подлый, сокрушительный удар в поддых.

Воспоминания обрушиваются лавиной.

Мое первое, кратковременное пробуждение после реанимации.

Паника.