Пашка наконец отмирает, бросается к Кристине, подхватывает ее подмышки и буквально волоком тащит в коридор, пока она брыкается и воет, как сирена. Двери за ними захлопываются.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Разряд!

Снова глухой удар. Снова жуткий прыжок безжизненного тела.

Монитор выдает ровную линию.

— Адреналин! Миллиграмм внутривенно, быстро! — командует врач, отбрасывая электроды и запрыгивая на подставку.

Он складывает руки в замок и обрушивается на грудную клетку Егора.

— Качаю сердце!

Мои руки работают быстрее мысли. Ампула. Шприц. Катетер. Я ввожу препарат в вену, затаив дыхание.

Хрусть. Хрусть.

Это ломаются ребра Егора под тяжестью рук реаниматолога.

Каждый звук бьет меня по нервам, но это необходимо. Мы должны заставить кровь циркулировать.

Проходит минута. Вторая.

Врач — немолодой, грузный мужчина — начинает тяжело дышать.

Его лицо покрывается испариной. Качать человека таких габаритов, как Егор, физически тяжело.

— Трубу… готовь интубацию, — задыхаясь, хрипит доктор. — Я не могу больше… сменяй!

Он отшатывается от стола, хватая ларингоскоп и эндотрахеальную трубку.

Кто-то должен качать.

Я не думаю. Я просто вскакиваю на подставку, занимая место врача.

Передо мной — его широкая, покрытая синяками грудь. Кожа ледяная, влажная от растаявшего снега и медицинского геля.

Я нахожу нужную точку на грудине, складываю свои потные, дрожащие руки в замок и наваливаюсь на него всем своим весом. Тем самым весом, над которым он так безжалостно смеялся.

Раз. Два. Три. Четыре.

Я вкладываю в каждое нажатие всю свою ненависть и всю свою изломанную любовь.

«Убери свои потные руки» — звучит в моей голове его надменный брезгливый хрип.

— Не дождешься, сволочь, — сквозь сжатые зубы цежу я, давя на его грудную клетку так, что у меня самой трещат плечевые суставы. — Я от тебя не отстану.

Пять. Шесть. Семь. Восемь.

За стеклом реанимации, в коридоре, я краем глаза вижу Кристину.

Она бьется в истерике на груди у Пашки, заламывая руки, но даже не смотрит в нашу сторону.

Она боится. Боится смерти, боится уродства, боится крови.

Ничего нового. Я всегда знала, что Кристина любит привлекательную картинку, красивого героя в красной куртке. А этот сломанный, синеющий мужчина в реанимации ей не нужен.

А мне нужен. Господи, как же он мне нужен.

Девять. Десять. Одиннадцать.

Я качаю без остановки. Пот заливает глаза, щиплет слизистую, но я не могу даже смахнуть его.

Мышцы спины горят огнем. Мое дыхание срывается на хрип.

— Давай, Егор! — кричу я, забыв про субординацию, про врачей вокруг.

Мои слезы падают прямо на его безжизненное лицо, смешиваясь с остатками геля от дефибриллятора.

— Ты же считаешь себя богом! Боги не умирают от какого-то обморожения! Ты не смеешь здесь умереть, слышишь?!

Врач проталкивает трубку в трахею, подключает аппарат ИВЛ. Грудная клетка Егора со свистом вздымается.

Но сердце молчит.

— Три минуты асистолии, — мрачно констатирует анестезиолог, глядя на часы. — При такой гипотермии мы качаем до согревания, но шансы…

— Заткнитесь! — рявкаю я, с остервенением вдавливая грудину. — Он молодой! Он здоровый как бык! Качаем!

Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.

Мои руки немеют. Я чувствую, как под ладонями ходят сломанные хрящи.

Это страшно.

Мое тяжелое, грузное тело, которое не вписывается в его стандарты красоты, сейчас работает как идеальный поршень, прогоняя кровь по его остывающим артериям.

Мои «лишние» килограммы — это то, что прямо сейчас держит его на этой стороне.

— Дыши… Пожалуйста, дыши… — я перехожу на отчаянный, надрывный шепот.

Вся моя злость куда-то испарилась, оставив только дикий, первобытный страх потерять его.

Я смотрю на его бледные губы, на глубокую ссадину на виске.

И я прощаю ему всё. Каждое издевательство. Каждую насмешку. Каждое слово, сказанное пять минут назад.

Только бы он открыл эти свои невыносимо красивые и надменные глаза.

— Марина, отойди! — вдруг резко командует реаниматолог.

Я отшатываюсь, едва не падая с подставки.

На мониторе линия дрогнула. Появились хаотичные, кривые зубцы.

— Есть фибрилляция! Мелковолновая! — орет анестезиолог.

— Заряд двести! Всем отойти!

Я вжимаюсь в стену. Врач прикладывает электроды. Разряд.

Тело Егора содрогается.

Аппарат замирает на секунду, словно раздумывая, а затем…

Пик.

Пауза, растянувшаяся на бесконечность.

Пик.

Еще одна пауза. И затем слышится ровный ритм.

Пик. Пик. Пик. Пик.

Синусовый ритм. Давление начало определяться. Сердце запустилось.

В палате повисает тишина, прерываемая лишь ритмичным писком монитора и механическим вздохом аппарата ИВЛ.

Врач медленно стягивает с головы шапочку, вытирая ею мокрый лоб. Санитар тяжело опирается о спинку кровати.

Я сползаю по гладкой кафельной стене на пол. Мои ноги просто отказываются меня держать.

Руки трясутся так, что я не могу сжать пальцы в кулак.

Сердце колотится в висках, отдаваясь болью в барабанных перепонках.

Егор жив.

Я смотрю на него снизу вверх.

Его грудь мерно поднимается и опускается под воздействием аппарата.

Лицо все еще смертельно бледное, искаженное болью, трубка торчит изо рта, но он живой.

Я вытащила его. Своими «потными», полными руками, своим «лишним объемом».

За стеклом появляется Кристина.

Она прижимает ладони к стеклу, вглядываясь в палату.

Увидев, что Егор дышит, она облегченно выдыхает, поправляет растрепавшиеся волосы и пытается натянуть на лицо маску трагической, но преданной возлюбленной.

Меня начинает колотить нервный смех.

Я сижу на грязном кафеле реанимации, перепачканная чужой кровью и потом, и тихо, истерично смеюсь глотая слезы.

Я спасла его для нее. Спасла того, кто меня презирает.

Но прямо сейчас, в эту самую минуту, мне абсолютно плевать на всё.

Ведь я знаю правду. Знаю, чьи руки на самом деле держали его сердце, когда оно решило остановиться.

И это знание у меня никто, даже сам Егор, не отнимет.

Глава 9

Моя следующая смена начинается с того, что я стою перед глухими пластиковыми дверями реанимации, и меня бьет крупная дрожь.

Я до одури боюсь туда заходить.

Боюсь встретить там Кристину.

Мои нервы истончились до состояния паутины, они звенят от малейшего сквозняка.

Я знаю себя: я дошла до той страшной черты, когда слез больше нет, а вместо них — только глухая ярость.

Если эта фарфоровая кукла сейчас скривит свои идеальные губы, если бросит в мою.сторону хоть один брезгливый взгляд или скажет очередную гадость про мои габариты — я не сдержусь.

Я просто шагну вперед и вцеплюсь в ее ухоженное кукольное личико. Раздеру эти идеальные щеки в кровь. Просто потому, что у меня больше нет сил сносить это пренебрежение.

Но еще сильнее, до тошноты и спазмов в желудке, я боюсь услышать что еще скажет мне Егор.

Память снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивает его хриплый, полный яда шепот перед самой остановкой сердца.

«Убери свои потные руки… Уйди, от твоих габаритов мне дышать нечем».

Меня физически мутит от мысли, что сейчас он снова откроет глаза и посмотрит на меня с тем же ледяным, убийственным отвращением.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Я делаю судорожный вдох, толкаю дверь и переступаю порог.

И замираю.

В помещении царит полумрак. Мерно и равнодушно попискивают мониторы, тихо шипит кислород в увлажнителе.