Ночь у вдовы-пересмешницы - Карр Джон Диксон - Страница 4

– Благодарю вас. Вы можете идти…

– Выставил меня за дверь, – кипя от негодования, сообщил Гарлик сержанту, который дожидался его в прихожей. – Аристократ, глядите-ка! Ну да ладно, сынок. Здесь нам все равно делать нечего.

На лице сержанта было озадаченное выражение.

– В Стоук-Друиде? А я думал, что…

– Повторяю, – отчеканил Гарлик, – здесь нам больше делать нечего.

Конечно, у инспектора Гарлика не было никаких иллюзий. Недолгие расспросы в доме покойной, пара-тройка кружек в «Лошадиной голове» и в «Лорде Родни», небольшой променад по деревне – и он догадался об анонимках. Однако суперинтендент, не говоря уже о начальнике полиции, подобные истории терпеть не мог. Он их просто ненавидел. А случались они довольно часто, и полицейские предпочитали закрывать на них глаза.

«Так что не вмешивайся, Дэйв Гарлик, – увещевал сам себя инспектор. – Не суй свой нос, куда не следует, если только сверху не велят. А сверху не велят».

Коронеры из Гластонбери сыграли ему на руку – вот аноним-то, должно быть, посмеялся тогда от души!

Поскольку пожилой доктор Спенлоу находился в отпуске, вскрытие трупа было проведено его стоук-друидским коллегой, здоровяком-тевтонцем доктором Шмидтом, человеком весьма серьезным. Он заключил, что мисс Мартин, помимо того что являлась девственницей, не страдала хроническими заболеваниями и скончалась в результате утопления. Однако коронера одолела жалость: полагая, что мисс Мартин лишила себя жизни вследствие неразделенной любви, и желая спасти доброе имя несчастной, он надавил на присяжных, чтобы они вынесли вердикт о смерти в результате несчастного случая. Сей вердикт был вынесен единогласно, а инспектор Гарлик, посвистывая, вернулся в Гластонбери.

И все продолжали помалкивать.

События могли бы принять совсем уж неприятный оборот – особенно после похорон, на которых сестра Корделии Мартин истерически рыдала на ее могиле, – если бы аноним не притих на несколько недель.

В деревне царили тишина и спокойствие. Преподобный Джеймс, хоть все еще и кипел от гнева, старался найти успокоение в своем призвании и многочисленных обязанностях, из которых состоит жизнь викария даже скромного сельского прихода. А потом прогремел настоящий взрыв.

Во второй половине дня в субботу, тринадцатого сентября, преподобный Джеймс собирался побаловаться чайком у себя в кабинете, окна которого выходили на северный придел церкви. Преподобный Джеймс как раз закончил работу над проповедью, которую намеревался прочесть на следующий день, когда миссис Ханивелл внесла поднос с чаем и послеобеденной почтой.

Писем было всего два; верхнее – в самом заурядном конверте с адресом, написанном печатными буквами синими чернилами. Наливая себе чай, преподобный Джеймс не спеша вскрыл первое письмо. Пробежав его глазами, он перечитал его вновь. А потом резким движением нажал на звонок, чтобы вызвать миссис Ханивелл, которая влетела в кабинет, подобно пуле.

«Боже!» – прошептала она, распахивая дверь.

Преподобный Джеймс стоял за письменным столом. Его обычно румяное лицо побледнело, дышал он тяжело.

– Миссис Ханивелл, – начал викарий без предисловий, – что вам известно об анонимках, подписанных некой Вдовой? Я хочу услышать правду, миссис Ханивелл.

Почтенная экономка ухватилась за подол своего передника и поднесла его к губам:

– Сэр, мне неизвестно ни…

– Я намереваюсь вытащить это дело на свет божий, – ударил кулаком по столешнице преподобный Джеймс. – Во имя всего святого, мы должны узнать правду!

Миссис Ханивелл будто язык проглотила, поскольку в очередной раз викарий ее жутко напугал. В тот момент он выглядел так же непреклонно, как старик-священник в Стоунастоне. Опустив глаза на письмо и перечитав первые слова, преподобный Джеймс почувствовал себя почти больным от осознания того, что ему предстояло исполнить.

«Вот это да! Вы и Джоан Бэйли…» – так начиналась анонимка.

Глава вторая

В тот же субботний день, примерно в то же время, когда преподобный Джеймс принял решение, такси, приехавшее из Бристоля, подкатило ко входу в церковь на западной оконечности Хай-стрит. Из него вышел тучный джентльмен, бочкообразная фигура которого была затянута в белый костюм из шерсти альпаки.

Хай-стрит с ее опрятными тротуарами, плавно сбегавшими к имению на противоположном конце, была погружена в послеполуденную дрему. Если не считать нескольких припаркованных машин, улица была совершенно пустынна. За стенами каменных домишек и над лавками с яркими вывесками жены, позвякивая посудой, звали к чаю мужей, которые прилегли вздремнуть после обеда.

Тучный джентльмен, не без труда выбравшись из автомобиля, стоял, уперев кулак в бок – ни дать ни взять Виктор Гюго, – и оглядывал улицу с барской, даже надменной ухмылкой. Очки в черепаховой оправе были сдвинуты на кончик массивного носа. Большая лысая голова оставалась открытой осеннему ветру, пока таксист не выудил из автомобиля шляпу и не водрузил ее на макушку своего пассажира.

– Так это и есть Стоук-Друид? – произнес сэр Генри Мерривейл, презрительно сощурившись.

– Ага, – кивнул водитель; даже по этому короткому ответу можно было догадаться, что родом он из восточной части Бристоля. – Ну уж этот ваш чемодан – приходи кума глядеть! – Таксист едва сдерживался, чтобы не разразиться смехом, которому смог бы позавидовать даже Гаргантюа. – Красота неимоверная! Это что-то!

– Смотри не лопни, сынок, – строго одернул его исполин в альпаковом костюме. – Твое дело вытащить чемодан из машины и поставить его торцом. Торцом, и не как иначе! Ровно так, как я объяснял тебе всю дорогу.

– Воля ваша.

На противоположной стороне улицы с обескураженным видом сбились в кучу шестеро детей в возрасте от девяти до тринадцати лет. Компанию им составляли две собаки: шотландский терьер и длинноногая черно-белая дворняга. Когда утром юные представители Стоук-Друида вышли из дома, они сияли чистотой, как натертые до блеска полы на кухне их матерей. Теперь же и мальчишки, и девчонки ничем не отличались от кукол вуду. Они понуро ожидали, что их вот-вот позовут домой пить чай, а заодно и выволочку им устроят. Однако при виде такси детей будто током ударило.

– Аккуратнее! – прогремел тучный джентльмен. – Христа ради, аккуратнее!

То, что материализовалось из такси, на первый взгляд было обычным кожаным чемоданом коричневого цвета, продолговатым и тяжелым на вид. Но когда таксист, едва не опрокинув его, поставил чемодан на дорогу, дети увидели четыре пузатеньких никелированных колесика, крепившихся к его дну.

– Благодарствую, сынок, – сказал тучный джентльмен и протянул таксисту деньги.

Зацепив двумя пальцами кожаную ручку, сэр Генри Мерривейл величественно двинулся через дорогу своей косолапой походкой, а чемодан послушно катился за хозяином.

– Ого! – раздался чей-то возглас. – Гляди-ка!

Великан лишь хмыкнул и кашлянул. Чувствуя на себе взгляды детворы – пятнадцать пар взрослых глаз, наблюдавших за ним из-за занавесок, он не замечал, – Г. М. не спеша вез или даже вел за собой чемодан, будто тот был и не чемодан вовсе, а триумфатор конских бегов.

Дети и собаки высыпали ему навстречу и окружили возле табачной лавки, бок о бок с которой располагалась цирюльня.

– Сэр! – послышался наполненный трепетом голосок.

– М-да?

Это был долговязый паренек лет тринадцати с фуражкой школы Мальборо на голове.

– Простите, сэр, а зачем вам такой смешной чемодан? – с нарочитой вежливостью произнес он.

Г. М. оскорбленно вскинул брови.

– А что с этим чемоданом не так? – произнес он, смерив маленького наглеца таким грозным взглядом, что обе собаки прижали хвосты и пару раз тявкнули. – Этот чемодан – мое изобретение, мое! Ты мне что, тяжести прикажешь таскать? Представь, как бы у тебя ломило спину, если бы тебе пришлось тянуть чертов чемоданище сорок пять миль!

Эти слова произвели на ребят глубокое впечатление, и пару секунд все хранили молчание.