Ночь у вдовы-пересмешницы - Карр Джон Диксон - Страница 3

Преподобный Джеймс, который был наслышан об Уэсте как о человеке с деликатнейшими манерами, с улыбкой постучал в дверь коттеджа. Раздавшийся изнутри грубоватый голос его весьма удивил.

– Кто там? Входите!

В продолговатом кабинете, вдоль стен которого теснились книги, а также заграничные диковинки и экзотические безделушки, за письменным столом сидел Уэст. Стол располагался у выходившего на северную сторону окна с задернутой зеленой занавеской. Уэст что-то печатал на машинке. Человеком он был поджарым, среднего роста, лет тридцати пяти, с темно-каштановыми волосами, жгучими карими глазами и впалыми щеками. На нем был поношенный джемпер и фланелевые брюки. Навстречу гостю Уэст не поднялся.

– Мистер Уэст? – улыбнулся викарий. – Я Кэдмен Хантер, – представился он несколько извиняющимся тоном и оглядел комнату. – Я так полагаю, вы… э-э-э… пишете?

– Да, – кивнул Уэст, отрывая взгляд от машинки. – Я так полагаю, вы… э-э-э… проповедуете?

Повисла пауза.

– О, я стараюсь делать это как можно реже, – усмехнулся преподобный Джеймс. – Исключая те случаи, когда поднимаюсь на кафедру. – И затем он неожиданно добавил: – Боюсь, что не читал ни одного вашего произведения, знаете ли.

Уэст резко развернулся на стуле, откинулся на спинку, сложил руки за головой и вперил взгляд в своего гостя.

– Скажите-ка, мистер Кэдмен Хантер, – с любопытством произнес он, – а как бы вы ответили на подобное замечание?

– Простите, не понял…

– Ну, мне часто приходится слышать: «Боюсь, что не читал ни одного вашего произведения». Вот вы бы, например, что сказали? «Очень жаль»? Или, – рявкнул Уэст, – вы бы сказали: «Раз не читали, так имейте такт об этом не упоминать»?

– Любезнейший, я совсем не хотел вас обидеть.

– Чего уж там… Простите мой выпад.

Преподобный Джеймс тут же снова просиял:

– Вижу, вы страстный путешественник, мистер Уэст.

– Раньше я был таковым. Теперь – нет.

– А можно ли спросить, по какой причине?

– Почему же нельзя? Можно. Потому что путешествия – это сплошное разочарование. Все самое захватывающее, – и Уэст коснулся пишущей машинки, – выходит отсюда.

Преподобный Джеймс вновь улыбнулся. Поскольку присесть ему не предложили, он двинулся к камину, а по пути обратил внимание, что на каретке пишущей машинки хозяина лежит вскрытый конверт. На нем печатными буквами синими чернилами был аккуратно выведен адрес Уэста. Однако никакого значения этому викарий не придал.

Зато над каминной полкой он заметил маленький портрет, выполненный маслом: головка Джоан Бэйли. Картина явно принадлежала кисти художника более искушенного, чем дядя натурщицы. Светотень на ее пышных каштановых волосах, уложенных буклями по моде тридцать восьмого года, подчеркивала нежный оттенок ее кожи и делала еще более выразительным ее лицо: голубые глаза излучали пылкость, а полуулыбка манила чувственностью.

– Любопытно? – осклабился Уэст.

Однако преподобный Джеймс, кажется, и не заметил портрета. Он торопливо оглядел каминную полку, на которой располагались в ряд голова африканца, выполненная из высушенного дерева, головной убор индейского воина из племени команчей, два испанских кинжала шестнадцатого века, а также свернутое кольцом чучело гремучей змеи.

Если взять чучело в руку и слегка встряхнуть его, то оно начинало издавать зловещий стрекот – оригинальная придумка чучельника. Это и обнаружил викарий.

– Боже правый! – воскликнул он обрадованно. – Вот так да! – И обернулся.

Чучело змеи продолжало стрекотать: трр-трр-трр. Тут викарий, высокий и стройный в своем сером твидовом костюме и с пасторским воротничком, будто о чем-то вспомнив, выпучил глаза и поскорее положил змею обратно на полку.

– Согласен, – сухо заметил Уэст. – Но поскольку сегодня утром у меня дел невпроворот, я надеюсь, вы не обидитесь, если я попрошу вас заглянуть как-нибудь в другой раз?

Преподобный Джеймс, ступая прочь от коттеджа, особой обиды не испытывал. Ему уже не раз случалось наносить визиты людям, чья неприязнь основывалась лишь на том, что они не являлись приверженцами церковных обрядов. В любом случае вскоре ему вообще стало не до обид: одна из отравленных стрел попала-таки в цель.

На южной, считавшейся фешенебельной стороне Хай-стрит жила мисс Корделия Мартин. Она чем-то напоминала мышь, хотя и была не лишена привлекательности. Мисс Мартин играла на органе в церкви Святого Иуды и довольно неплохо зарабатывала на жизнь пошивом платьев. В ночь на двенадцатое августа эта славная женщина утопилась в реке Ли.

Ее обнаружили на рассвете, труп зацепился за упавшее дерево. Разбухшие останки несчастной погрузили на тележку, накрыли мешками из грубого льна и повезли через густые луга, что с северо-востока примыкают к Хай-стрит.

– Какая жалость, – пробормотал кто-то.

– И правда жалость, – послышалось в ответ.

Вот, в общем-то, и все.

Красное солнце, пробиваясь сквозь завесу тумана, поднималось из-за стоявшего неподалеку дома сквайра. Когда тележку катили по лугу футах в ста от Хай-стрит, красные блики солнца коснулись высоких каменных глыб, которые казались монолитом, возвышающимся над округой с незапамятных времен. Своими очертаниями камни походили на фигуру женщины, которая кокетливо поводит плечом. Когда черное изваяние возникло из красноватого тумана, любому, кто поглядел бы на него со стороны улицы, наверняка не потребовалось бы напрягать воображение, чтобы увидеть глаза и рот, образованные трещинами в камнях.

Катившие тележку работники так свыклись с этим пейзажем, что даже не замечали его, хотя один из них все же поднял взгляд на валуны.

– Старая Вдова, – только и промолвил он.

Глухо ударившись о каменистый бугорок, тележка легко перекатилась через него и проехала четыре-пять футов по Хай-стрит. Скрип колес гулким эхом нарушал рассветную тишину. Улица была безлюдна, хотя впоследствии кое-кто утверждал, что как раз в тот момент Фред Корди, сапожник-атеист, стоял возле своего окна на втором этаже и широко улыбался.

Местный констебль, дрожа всем телом, вынужден был позвонить в Гластонбери. На том конце провода ему пообещали, что в более подходящее время в Стоук-Друид прибудет инспектор Гарлик или, уж во всяком случае, сержант, и повесили трубку. До ушей сквайра Уайатта новость дошла только в семь утра, и он разразился потоком ругательств в духе своих предков. Местные жители будто сговорились до поры до времени не посвящать молодого викария с лицом невинного агнца в то, что произошло, поэтому преподобный Джеймс узнал о печальном событии лишь во время вечернего чая, когда к нему пожаловал инспектор Гарлик.

Чаепитие викария прервала миссис Ханивелл, пожилая экономка, которая проводила в его кабинет полицейского. Немного постояв в дверях, она стремительно ретировалась.

– Боже, – признавалась она впоследствии голосом, полным благоговения, – временами он и правда похож на священника, клянусь!

Она и не предполагала, что лицо викария может обрести столь суровое выражение, а глаза стать холодными, точь-в-точь как у местного каменного изваяния.

– Понимаю, – промолвил преподобный Джеймс, когда инспектор Гарлик, пользуясь обтекаемыми фразами, кратко ввел его в курс дела. – Я хорошо знал мисс Мартин. Она была нашей органисткой. Она… – Викарий сжал в кулаке ручку. – Могли бы вы объяснить, инспектор, как мисс Мартин нашла свою смерть?

– По-моему, сэр, это несчастный случай.

– Несчастный случай?

Инспектор Гарлик, плотный мужчина с родинкой на щеке и невозмутимым взглядом похожих на щелочки глаз, посмотрел куда-то в сторону:

– Ну а что же это, по-вашему, сэр?

Его собеседник молчал. Даже умник из умников порой не замечает того, что творится у него под носом. Инспектор Гарлик догадывался, что в душе викарий рвет и мечет. Предположить, что миниатюрная, полная энергии мисс Мартин добровольно рассталась с жизнью, – это просто абсурд.

– Так что же это, сэр? – повторил инспектор.