Наследник 5 (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 18

Я не ответил, лишь усмехнулся про себя. Я знал, что так и будет. Мария Владимировна Старицкая не умела быть гостьей или смиренной монахиней. Она везде была хозяйкой. И тюрьму, и дворец, и монастырь она перекраивала под себя. Видно было, что настоящая власть в обители теперь принадлежит не игуменье с посохом, а моей тетке.

Игуменья, видя, что я молчу, осмелела и жалобно добавила:

— А давеча, князь, беда случилась. Сцепилась матушка Марфа с другой инокиней Марфой… С Нагой. Едва разняли! Крику было… Стены тряслись! Теперь вот сидят по разным углам, как две медведицы в одной берлоге, а мы ходим — дышать боимся…

Я покачал головой. Две «царицы» в одной обители — это было забавно, но только для меня.

Мы подошли к богатому крыльцу каменных палат, украшенному резными столбиками.

Я остановился и повернулся к родичам.

— Дальше, мне одному, — сказал я твердо. — Негоже вам в женские кельи идти, устав нарушать. Ждите здесь.

Дед Прохор понимающе кивнул, оглаживая бороду.

— Иди, внучек. Поговори. Мы тут приглядим.

Я поднялся на крыльцо. Игуменья распахнула передо мной тяжелую, обитую железом дверь.

— Прошу, князь.

Я шагнул в полумрак сеней. От каменных стен тянуло приятной прохладой, спасающей от июльского зноя. Сердце гулко ударило в ребра.

Внутри пахло воском, ладаном и дорогим лампадным маслом. Аромат этот, густой и тяжелый, казалось, въелся в саму побелку сводов. Окна были плотно закрыты ставнями, отсекая шум внешнего мира и яркий свет, отчего в комнате стоял торжественный полумрак.

Келья, которую заняла тетушка, мало походила на приют смиренной монахини. Это были царские покои в миниатюре.

Стены были затянуты темным сукном. В красном углу, мерцая золотыми и серебряными окладами в свете неугасимой лампады, темнели лики святых — иконы явно старинные, родовые, которые Мария привезла с собой или заставила достать из монастырских сокровищниц. На полу лежал персидский ковер, гасящий шаги. На столе стояли серебряные кубки и блюда — монастырской скромностью здесь и не пахло.

Тетка сидела в кресле напоминающий трон, прямо, положив руки на подлокотники. Вся её поза выражала властность и силу. Это была не монахиня, ушедшая от мира, а матриарх рода, вернувшийся, чтобы взять свое. Волчица, которая снова почувствовала вкус власти.

Она постарела. Морщины прорезали лоб и залегли у губ глубокими скорбными складками. Но глаза… Глаза остались прежними — зелеными, пронзительными, горящими неукротимым, яростным огнем. В них не было ни капли старческой мути или монашеского смирения.

Увидев меня, она не улыбнулась. Не простерла руки для объятий. Она медленно, цепко оглядела меня с ног до головы, словно купец, проверяющий товар на наличие изъянов.

Я низко поклонился, касаясь рукой пола.

— Здравствуй, тетушка. Рад видеть тебя в добром здравии и в сердце Москвы.

Она молчала еще мгновение, буравя меня взглядом.

— В здравии… — наконец произнесла она, и голос ее прозвучал сухо и твердо, как треск сухой ветки. — Молитвами твоими, племянник. Ну, подходи ближе. Дай хоть гляну на тебя, победителя!

Я сделал несколько шагов и встал перед ней. Она протянула сухую руку, жестко взяла меня за подбородок и повернула мое лицо к свету, льющемуся из щели в ставнях.

— Заматерел, — констатировала она, отпуская меня. — Взгляд волчий стал. Это хорошо. Овцам на троне не место.

Мария чуть расслабилась, потянулась к кубку с водой, но тут ее взгляд упал на стену, за которой угадывались другие строения монастыря, и лицо ее снова исказилось злобой.

— А еще, племянник, разберись ты с этой змеей, Нагой! — вдруг выпалила она, и кубок звякнул о стол. — Житья от нее нет!

— С Марфой? — уточнил я.

— Она заняла палаты царицы Ирины Годуновой! Лучшие в монастыре! Я приехала, думала там расположиться, по чести и по праву, а там эта кликуша со своими приживалками сидит! — Мария зло сплюнула, и ее затрясло от возмущения.

— Мы с ней давеча сцепились прямо в сенях. Я ей говорю: «Знай свое место, жена седьмая, незаконная!». А она мне в лицо смеется, «матерью государевой» себя кличет! Глаза бы ей выцарапала! Игуменья нас едва растащила, теперь ходит, трясется, не знает, кому кланяться.

Я едва сдержал улыбку.

— Уйми ее, Андрей! — потребовала Мария. — Или высели и укажи ей место. Негоже Старицким вторые роли играть при Нагих!

— Уйму, тетушка, — пообещал я примирительно. — Разберемся с палатами.

— А теперь рассказывай, племянник. Про врагов наших рассказывай.

Я сел на лавку напротив, расправил кафтан.

— Василий Шуйский… преставился. Вор Петрушка на Лобном месте висит.

Мария хищно улыбнулась.

— Собаке собачья смерть, — она подалась вперед.

— Дмитрий в темнице с другим братцем. А Катерина Григорьевна… — я посмотрел ей в глаза. — Ты ведь получила мой подарок?

Глаза Марии вспыхнули торжеством. Она откинулась назад, смакуя воспоминание.

— Получила, Андреюшка. Ох, получила. — Она хрипло рассмеялась. — Когда ее, гордячку, в келью втолкнули, в ту, что у скотного двора… это был лучший день за все годы.

Она погладила подлокотник кресла.

— Я Игуменье наказ дала строгий: спуску не давать. Теперь дочь Малюты, что отца моего сгубил, полы моет да свиней кормит. Пусть гниет в той дыре, где я молодость потеряла. Я сюда, в Кремль, в почете ехала, а она там, в грязи, мне вслед смотрела.

— Вот и славно, — кивнул я. — Справедливость свершилась.

— Свершилась, — эхом отозвалась она. — А Мстиславский?

— Обобрал я его, тетушка. До нитки. И в ссылку отправлю. Но прежде он явиться к тебе явиться, в рубище.

Тетка довольно прищурилась.

— Пусть приходит. Я его… встречу. Пусть в ногах поваляется. Сладко.

Она помолчала, переводя дух, а потом лицо ее снова омрачилось.

— А вот с Ксенией Годуновой что делать будешь? Она ведь тоже там, в Подсосенском, осталась. Вместе с Шуйской.

В ее голосе прозвучала холодная ненависть.

— Я велела ее в строгости держать. Хлеб да вода. Пусть за грехи отца платит.

— Тетушка, — я наклонился вперед. — Оставь ее.

Мария встрепенулась.

— Жалеешь?

— Не жалею. Но она сломленная девка. Не делай из нее мученицу. Пусть сидит там, в глуши, тихо. Если ты ее голодом заморишь — пойдут слухи, что мы звери. А нам сейчас милосердие нужно показать. Пусть живет и молится. Главное — чтобы носа не высовывала.

Мария долго сверлила меня взглядом, но потом нехотя кивнула.

— Ладно, — нехотя бросила она, не глядя на меня. — Твоя правда. Пусть живет. Дочь Малюты мне важнее, на ней я отыграюсь сполна. А эту… пусть кормят. Но воли не давать.

— Спасибо, тетушка, — кивнул я.

Мария помолчала, разглядывая меня, и вдруг лицо ее смягчилось. В нем проступило что-то материнское, тревожное.

— Я ведь молилась за тебя, Андреюшка, — тихо произнесла она. — Денно и нощно. Как получила письмо твое, так и места себе не находила.

Она покачала головой.

— Сказывали мне, как ты за Дмитрия бился. Как на изменников бросился, живота не жалея. Рисковал страшно… — Она вздохнула. — Но, видать, на то воля Божья была. Ты полез в самое пекло, долг свой исполнил, но Господь управил по-своему. Самозванца прибрал, а тебя сохранил.

Глаза ее хищно блеснули.

— И выходит, племянник, что ты своими руками трон расчистил. Не запятнав чести изменой. Молодец. Хвалю.

Она тяжело поднялась с кресла и подошла к кованому сундуку, стоявшему в углу. Откинула крышку.

— Помнишь, ты мне серебро присылал? Семьсот рублей? — спросила она, не оборачиваясь.

— Помню, тетушка.

— Так вот, — она повернулась, держа в руках увесистый мешель. — Я их не тратила. Сберегла. И свои накопления, что с села шли, сюда же добавила. И все, что было, с собой в Москву привезла.

Она поставила мешок на стол передо мной. Звякнуло серебро.

— На дело рода пойдет. На память людскую.

Она оперлась руками о столешницу и нависла надо мной.