Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил - Страница 13

Вечером Бахтияр устроил первую прессконференцию. В жарко натопленном зале на его большой вилле в респектабельном северном районе Тегерана собралось больше ста журналистов. За несколько часов до этого кандидатуру Бахтияра на премьерский пост утвердила и верхняя палата иранского парламента — сенат.

Интерес к новой фигуре у власти страны был огромен. Глава правительства — низкий худой человек с седоватыми волосами и резкими чертами лица. Говорить предпочитает не по-персидски, а по-французски (Франция для него и его семьи давно стала вторым домом, его сын принял французское гражданство и занял большой пост во французской полиции). За спиной Бахтияра — большой портрет Мохаммада Мосаддыка, который свита усиленно подталкивала на первый план, пока кинооператоры не попросили их не мелькать и не отсвечивать.

В углу зала — пыльный потрепанный зеленый штандарт с надписью блестками: «Партия Иран». В эту партию, которая была частью мосаддыковского Национального фронта, Бахтияр вступил в 1946 году и вскоре возглавил в ней молодежную организацию. К началу 1979 года она насчитывала, пожалуй, не больше полутора десятков активных членов.

Бахтияр заявил, что именно он воссоздал в эти дни Национальный фронт, а деятели, которые исключили ренегата из этой организации, только примазались к нему. Смысл доброй трети заявлений премьера перед журналистами: «Национальный фронт — это я!»

Бахтияр провозглашает свою программу. Вот несколько цитат из нее:

«У нас есть конституция и монарх. Конституцию нарушали с начала до конца».

«Надо примерно наказать тех, кто попирал законы в течение 25 лет».

«Его Величество уезжает по собственному желанию на неопределенный период, и на этот срок обязательно требуется сформировать Регентский совет».

«САВАК будет поделен на разведывательную часть и другую, без которой, я надеюсь, мы сможем обойтись».

«Не ожидайте чудес, чрезвычайное положение будет отменяться постепенно».

«Честное правительство с честными и принципиальными в политическом отношении деятелями».

«Свобода печати».

«Свобода партий, даже до некоторой степени левых, но не коммунистических».

Я не удержался и спросил Бахтияра:

— На стенах в Тегеране пишут: «Смерть Бахтияру!» И демонстранты скандируют то же самое. Как вы к этому относитесь?

Премьер отмахнулся:

— Толпа, она всегда такая. Сегодня они хором кричат: «Вива дуче!», а завтра — «Смерть Муссолини!» Не надо обращать внимания.

Один из интересных моментов, на которые с удовлетворением указал Бахтияр, — отсутствие реакции на его назначение со стороны религиозных лидеров оппозиции. Действительно, молчит в эмиграции Хомейни. Молчат самые авторитетные шиитские богословы Мохаммад Казем Шариатмадари в Куме и Махмуд Талегани в Тегеране.

4 января 1979 года

Тегеран производит впечатление помертвевшего города. Почти нет ни такси, ни автобусов. То и дело выключают электричество. Нет топлива, мерзнут люди. Около корпункта ТАСС на грузовик впопыхах наваливают сундуки и баулы уезжающие южнокорейские специалисты. На углу висит объявление на английском: «Распродажа Yankee Go Home — предлагаем мебель и одежду покидающих Иран граждан ФРГ». И рядом другое объявление: «Уважаемые отъезжающие! Просим обращаться в нашу фирму, где вы можете продать имущество оптом».

Бастуют медики Хамадана, юристы южных провинций. Пожарные службы объявили, что не желают тушить «пожары коррупции», и тоже присоединились к бастующим. Несколько политических групп провели в провинциях акции «политического траура» с протестом против режима военного времени. Общество иранских юристов во главе с Ахмадом Матин-Дафтари (внуком Мосаддыка) назвало гибель профессора Неджатоллахи 26 декабря «политическим террором».

В поддержку Бахтияра выступила пара политиков-ветеранов, но самые дальновидные монархисты бегут, как крысы с обреченного корабля. За границу перебрались глава военного правительства Азхари, сославшийся на состояние здоровья, и, после отставки, военный комендант столицы Голям Али Овейси.

Из-за отъезда Овейси в органах юстиции и полицейских службах вспыхнула полемика: стороны обвиняли друг друга в недосмотре. Дело в том, что фамилия генерала фигурировала в широко распространявшемся по Тегерану списке 178 видных деятелей шахского режима, якобы нелегально вывозивших за границу колоссальные суммы в иностранной валюте. Список предали гласности бастующие банковские служащие. В нем красовались фамилии генералов, шахских братьев и племянников, директоров государственных компаний, министров, депутатов обеих палат.

К концу существования режим был настолько разложен, что без казнокрадства и взяточничества не мыслилась деятельность ни одного хоть сколько-то заметного служащего. Иностранные фирмы платили «куртажи» за заключение контрактов в размере, обычно составлявшем от 15 до 25 процентов всей стоимости сделки. Уже после свержения шаха были опубликованы документы, из которых видно, что и шах, не стесняясь, запускал руки в казну, изымая из государственного бюджета крупные суммы на свадьбу дочери того или иного придворного вельможи.

Страной торговали оптом и в розницу. Шах и его приближенные довели Иран до того, что государство, ежегодно получавшее от экспорта миллиарды долларов (в основном от продажи нефти), оказалось вдруг в долгу, и немалом.

Ночные демонстрации в нарушение комендантского часа стали регулярными. Ядром выступлений часто становятся мечети, откуда после вечернего намаза и горячей проповеди люди выходят на улицы. Этой ночью демонстрации были посвящены памяти жертв расправы над восставшими жителями Мешхеда. Часть демонстрантов уже по привычке направляется к американскому посольству, но по дороге участников шествия останавливают войска, открывая огонь. По слухам, трупы вывозят куда-то по Кереджскому шоссе и тайком закапывают в ямах.

Вечером радио передает сводку о жертвах выступлений в провинциях. Убитые и раненые есть в Ларе, Лангеруде, Санкаре, Мараге, Бонабе и других городах.

5 января 1979 года

Кто-то ночью пытался выкачать бензин из бака моего потрепанного «датсуна», но потерпел неудачу. Топлива там было на донышке. Работы в корпункте много, и посвятить не меньше суток попытке заправить машину, выстояв на холоде очередь, нет возможности. Попросил бензина в посольстве — не дали. Говорят, у самих только НЗ. Хожу теперь пешком, что намного удобнее для чтения листовок на стенах. Беспокоит только нога, которую в позапрошлом году я сломал в Сирии. Но она должна выдержать — там после двух операций на голени внутрь кости вбит здоровенный штырь из нержавейки.

Похоже, что на какое-то время дневные шествия сменились в Тегеране демонстрациями в комендантский час. В светлое время суток выступления мелкие и короткие.

По городу поползли слухи о скором военном перевороте. Говорят, что Овейси, которого на посту военного коменданта столицы сменил генерал Мехди Рахими, был принят в Вашингтоне Картером и просил американского президента помочь заговорщикам установить в Иране режим военной хунты. Новую пищу слухам дало выступление аятоллы Талегани. Текст быстро разошелся по городу. Аятолла предупредил, что силы революции не должны превращаться в «толпы линчевателей сторонников режима», чтобы, как он выразился, «не давать повода зловещим силам деспотизма».

Появляются свидетельства того, что власть генералов дает трещину. Генерал-губернатор провинции Хорасан генерал Азизи после событий в Мешхеде был вынужден подать в отставку. В Хормозгане глава провинции генерал Раззаки укрылся на военной базе в БендерАббасе. Сформированный жителями горсовет Баболя самостоятельно выбрал нового мэра.

Мусульманское духовенство по-прежнему не реагирует на Бахтияра. Более того, в беседе с корреспондентом BBC новый глава правительства уверенно заявил, что девять из десяти представителей высшего духовенства поддерживают его, но не решаются выразить ему поддержку публично. В этом есть смысл.