"Фантастика 2026-119". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Абдинов Алимран - Страница 460

Могла бы, да не сказала. Быть может, оттого, что только Нанушка и утешала ее, горемычную, когда мальчишки в реку скидывали, дразня Студеницею. Оттого, что с сестрою вместе будто бы и не страшны ни жребий, ни Мороз, ни молва людская.

Они шагнули к камню вместе, а голова, стиснув зубы, протянул дочерям лукошко. Стужа вытянула жребий первая – щепочка вышла светлая, гладкая. Удача! Следом, улыбнувшись сестрице, запустила руку под дерюжку Нанушка. Вытянула и, не глядя, подняла вверх. Щепка была обгоревшая.

К обеду Сизый лес изрыгнул тучу. Была она низкая, темная, с раздутыми боками. Придавила Смородину тяжелым брюхом: вот-вот расплющит! Стужа глядела на нее из оконца, спрятавшись на полатях. Еще утром собирались закликать Мороз да кланяться, благодаря за милость, а нынче в избах жарко топили печи. Поленца в устье[13] переругивались, как те бабы на жеребьевке: здесь холоду не рады, пусть убирается восвояси, в заледенелую чащу. Стуже отчего-то жаль было Мороза. Покуда сидел в лесу, деревенские и угощение ему стряпали, и заклички пели, и праздник готовили. А как в самом деле показался – ну бранить! Но не потому девка шмыгала носом и утирала горючие слезы. Не потому прижимала к груди рукавички, сестрою подаренные, расшитые алыми бусинами. Те рукавички Стужа не то что носить – показать кому-то боялась: отнимут, забавляясь, веселые девки, закинут на высокую ветку парни. Поди потом достань! Это Нанушка, умница да красавица, всем мила. А у Стужи, окромя сестры, в целом свете никого не было.

За стеной буянил Людота. Как смириться, что милую отдадут грозному духу? Как позволить? Сестрин жених сбросил что-то на пол – бухнуло, зазвенело, покатилось.

– Как можно, голова?! Неужто родную дочь?..

Отец отвечал тихо, его слов Стужа не слыхала, но и без того знала, что тот скажет. Что супротив силы невиданной ни Людота, ни Радынь, ни даже вся деревня вместе ничего сделать не смогут. Не первый молодец суженую провожал в дремучий лес, не первый отец дитятко хоронил раньше срока. Лишь Богатырю Без Имени оказалось по силам замкнуть Мороз в лесу, посиневшем от холода, да и то не навечно.

– Женюсь! – Бух! Верно, Людота на колени пал. – Женюсь немедля, благослови нас, батька!

Стужа всхлипнула, а голова хлопнул ладонью по столу. Оба они подумали об одном: где тот жених был день назад, два, седмицу?[14] Отчего тянул и не спросил благословения раньше?

Радынь твердо сказал:

– Поди прочь. Поздно уже.

– Не пойду! Не пойду, батька! Хочешь – режь! Не покину любоньку!

Стужа подтянула колени к груди. Сжаться бы в комочек, спрятаться в щели меж половиц, только бы не слышать, как дрожит голос батьки, как мачеха плачет на лавке, как тихонько поет жальную песню сестрица.

Вдруг туча содрогнулась всем своим огромным телом – на деревню повалил снег. Невесомые перья ложились на крыши, укутывали землю, застилали оконце. Стужа принялась считать их, докуда умела: одно, второе, третье… Сбилась, начала наново. Дрова трещали, глиняные бока печи грелись так, что не докоснуться, но зябко было – страх! А от оконца по бревенчатой стене пополз иней. Белые нити складывались в диковинные рисунки, и на миг девка залюбовалась. Потом только вспомнила, чего ради ее оставили в кухне. Батюшка строго наказал следить, чтобы огонь не погас, а в избе держался жар. Стужа спрыгнула на пол – подкинуть дровишек, да так пред окном и замерла. По ту сторону, кутаясь в задубевший кожух и надвинув на лоб меховую шапку, стоял чужак. Косматый, с заиндевевшей белой бородой, огромный! Но всего хуже были глаза: черные, с едва тлеющими в глубине искрами. Уголья, а не глаза! Чужак стоял и глядел в окно. Да так, что сразу ясно: не человек в гости пожаловал. Стужа пролепетала:

– Убереги, Щур…

И осенила себя защитным знаком – перечеркнутым кругом. Чужак же улыбнулся, и от той улыбки нутро захолодело. Иней сполз на пол, подобрался к самым ногам девки, а она и не заметила. Все таращилась неотрывно на незнакомца. Но закричал в сенях петух, нарочно занесенный в избу на время холодов. Девка вздрогнула, попятилась, поспешила добавить поленцев в печь. Дров, правду молвить, и без того хватало, а вот огонек едва теплился. Нагрести головешек в горшок, поставить на подоконник да доложить скорее батюшке… Стужа старалась не глядеть боле в окно, но промеж лопаток чесалось, словно кто-то страшный следит за нею неотрывно. Управившись, девка сунулась было на мужскую половину дома, да навстречу ей, едва с ног не сбив, вылетел Людота. Ругался он на чем свет стоит. Батька же сидел весь встрепанный и злой.

– Батюшка…

– Ну что тебе, горемычная? – вскрикнул голова. И столько в его голосе было бессилия, что у Стужи колени подкосились. – На что ты мне сдалась?! Удачу у сестры перехватила!

Стужа на то ничего не ответила. В самом деле, кабы не она вынула счастливую щепочку, та досталась бы Нанушке.

– Что пришла, ну? – пуще прежнего рассвирепел Радынь.

– Дрова кончились. Дозволь новых в избу занесть.

– Да иди ты, иди куда хочешь!

Прежде чем притворить дверь, Стужа заметила, как уронил голова голову на руки и как расцвели на полу две черные точки.

Мачехе чернавкина дочь была что бельмо на глазу. Оно и просто в приживалках такую оставить – стыд, а Радынь еще и поселил беззаконную с родной дочерью вместе, за одним столом кормил, одну больше другой работой не трудил. Кумушки посмеивались, мол, приданое тоже поделит меж дочерьми поровну, а Епра злилась. Да тьфу на него, на приданое-то! Дай волю, она от Стужи сама откупилась бы да сослала в далекие дали. В другом беда: девка уродилась в мать. Родинка к родинке, волосок к волоску. На нее глядючи, Радынь свою чернавку не забывал. И вышло так, что баба, которой муж бездумно подол задрал, встала разлучницей меж ним и женой. Вот и ляпнула Епра, не подумав, сгоряча:

– Да лучше бы ты вовсе сгинула, никто бы плакать не стал!

Ляпнула – и тут же пожалела. Потому что Стужа не отбрехалась, а сцепила зубы и ровно молвила:

– То правда. Никто бы не стал.

Епру пуще прежнего злость взяла: на себя, на девку эту тихую да себе на уме. Схватила она пуховый платок да и хлопнула дверью, а Стужа с Наною остались на женской половине.

Очи у Нанушки были такие, что молодцы не раз на кулаках выясняли, на кого красавица приветливо глянула. И нынче они тоже светились радостью. Стужа поставила у входа горшок с раскаленными головешками – ну как в девичью светелку тоже заглянет страшный чужак? – и подошла к сестре.

Та сидела на сундуке с приданым, сложив руки на переднике, и глядела в стену, словно на ней кто нарисовал несбывшееся счастье.

– Отчего не плачешь? – спросила Стужа.

Она взяла сестру за руку – та была холодной.

– Что проку плакать? – улыбнулась Нанушка. – Все одно мне уже сани готовят.

– Этот твой… приходил. Сватался, благословения просил.

– Людо-о-ота, – ласково протянула Нанушка и прижала ладонь к животу. – Кто же знал, что так оно повернется? По осени бы… Ну да теперь уж что…

Стужа обняла сестру и ну реветь! Будто одна за двоих могла слез выплакать!

– Дурень твой Людота, ох дурень! Где раньше был, отчего не посватался? Как ходить к тебе, так он первый, а как…

Нана коснулась губами сестриного темени:

– Не брани его. Так уж боги порешили, не нам спорить. Ты лучше вот что…

Сестра поднялась с сундука, бережно сняла хохлушку[15] и откинула крышку.

– Мне-то уже без надобности, а тебе сгодится… Вот это мне платок тятенька подарил. Эту рубаху я к свадебке вышивала, а вот и для жениха. Кроила на Людоту, но поправишь, коли надобно будет, а здесь…

Стужа захлопнула крышку – Нана едва отшатнуться успела.

– Ты что творишь?! Как можно?

Нана не дрогнула: