"Фантастика 2026-119". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Абдинов Алимран - Страница 343

Не слова лились из него и даже не песня. Шатай выл, как выла степь, а Байгаль гладила его по голове, слушала и не перебивала. Лишь охала время от времени. Шатай выплакал для нее все. Про то, как громко свищет в ушах ветер, когда не с кем поговорить, как жестко сухое мясо, если не с кем разделить пищу, как холодна женщина, если не отвечает любовью на любовь.

– Все хорошо, сынок, все хорошо. Матушка Байгаль не обидит. Можешь остаться со мной. Ей ты не нужен, а мне – да.

Шатай поднял заплаканное лицо. Он и верно не нужен Крапиве. Никому во всей степи не нужен, как не был нужен матери и отцу. Но израненное сердце не унималось.

– Гдэ… она?

– Никого нет, сынок. Только мы с тобой. Нам не нужен никто больше.

– Аэрдын. И этот… княжич срэдинный. Гдэ они?

Показалось, что седые волосы шевельнулись, как живые.

– Их нет, сынок. А я есть. Обними меня.

– Отчэго я нэ помню, как попал сюда? Как встрэтил тэбя? Кто ты?

– Я матушка Байгаль, сынок.

– Ты вэдьма.

– Ведьма, да. Раз уж тебе так угодно…

– Гдэ мои друзья?

Старуха гадко засмеялась, и изо рта ее повеяло тленом.

– Друзья? У тебя нет друзей, сынок. Ты один здесь, они тебя бросили. Все бросают тебя, верно?

Нет, не показалось. Волосы степной ведьмы в самом деле жили своей жизнью: шевелили вплетенные в них амулеты, вставали дыбом, танцевали. Шатай глядел, как прыгают с пряди на прядь деревянные бусины, и не мог оторвать взгляда. Амулеты шептали: «Она обманула тебя. И никогда не станет тебе семьей. Ты – трус. Хэлгэ. Хэлгэ».

Обветренные губы Шатая шевельнулись.

– Я трус… Хэлгэ. Я слаб и бэзроден. У мэня нэт сэмьи, нэт плэмэни…

– У тебя есть матушка Байгаль.

Шатай позволил вложить себе в пригоршню пиалу и поднял ее к губам, а степная ведьма придержала его руку:

– Матушка не оставит тебя. Пей, сынок, пей.

Отвар из дальника был горек на вкус, но никак не горче того знания, что открыл в себе Шатай. Зачем искать аэрдын? Зачем вообще покидать шатер, где терпко пахнет сеном, а на столе теснятся сласти, каковых Шатай в жизни не видывал? Зачем ему кто-то, кроме матушки Байгаль?

Ведьма села позади него, оплела длинными худыми руками. Ее седые волосы обвили юного шляха подобно паутине.

– Матушка здесь, сынок. Матушка здесь…

Шепот лишал его воли, ноги и руки стали как чужие. И Шатай уже не думал о том, как попал в шатер и отчего так горчит на языке.

– Что ты сотворила со мной?

Крапива лежала, боясь шелохнуться. Сковавшие ее побеги ощетинились колючими листьями. Травознайка поняла: двинется – и они обожгут ее не хуже, чем проклятье жгло всех, кто к ней прикасался.

– Я? – Байгаль заливисто засмеялась, ажно завалилась на спину. – Я не делала ничего, девочка. Все, что с тобою сталось, ты сотворила сама.

– Ты опоила меня!

Здесь ведьма не стала спорить:

– Опоила. Но не отравила. – В доказательство своих слов она сделала длинный глоток из чаши, в которой подавала зелье. – Когда пьяный муж бьет жену, в том винят хмельное? Или трактирщика? Или зло все же сидело в муже?

Побеги крапивы зашевелились и поползли выше колен. Травознайка обмерла:

– Во мне… сидит зло? Матушка права была…

Байгаль играючи коснулась жгучих листьев. Кожа ее сразу покраснела, но ведьма не закричала, а лишь подула на ладонь:

– Зло, добро… В тебе сидит сила, девочка. И лишь Рожанице известно, на что ты ее пустишь.

– Я молилась Рожанице… Но она оставила меня! Испытывала снова и снова, и…

– Привела ко мне, – докончила Байгаль. – Неужто думаешь, зря?

Крапива дернулась схватить ведьму за плечо, но вьюнок угрожающе затянул петли.

– Тогда помоги! – попросила она. – Если все не зря, то зачем ты делаешь это со мной?

– Я делаю? Придумаешь тоже… И верно – аэрдын.

Проклятая трава сильнее стискивала свои объятия, укрывала напуганную девку…

– Верно, – признала Крапива. – Аэрдын. Верно. От меня одни беды. Я виновна во всем, что сделалось… Если бы… Если бы Влас тогда взял, что хотел… Если бы я не отбилась, ничего не случилось бы… Я правда аэрдын! Я проклятая…

Вдруг в шатре потемнело, а зеленые глаза Байгаль так и остались сверкать изумрудами. Пропала улыбчивая девчушка, очаг, подушки и юрта. Остались лишь эти глаза и невидимая сила, что окружала их. И рев, что она издала, не был человеческим.

– Так-то ты ценишь благословение Богини?! Аэрдын – не проклятая. Аэрдын на языке, что позабыт людьми, – наделенная. Ты сама превратила свой дар в проклятье, неблагодарная!

Крапива закричала и забилась. Трава ужалила ее, обвила по грудь, лишая воздуха. Казалось, вот-вот заберется в глотку, задушит…

– Боишься? Ты всегда боялась! Вы, люди, подчиняетесь страху, падаете пред ним на колени и вершите зло! Из страха вы разграбили степь, из страха превратили ее в Мертвую землю! Из страха убиваете друг друга и не ведаете, что тем лишь множите ужас!

Свет возвращался и снова пропадал, а образ Байгаль всякий раз менялся. То стояла в шатре юная девчушка, то древняя старуха, то женщина невероятной красоты, то огромная рябая кошка… Неизменны оставались лишь глаза, колдовские глаза самой степи.

Травознайка рванулась и взвыла от боли: листья жгли, но оставаться недвижимой было выше ее сил. Она схватилась за стебли, дернула что есть мочи и поняла, что побеги растут прямо из нее. Крапива рвала их снова и снова, но те лишь множились.

– Хватит! Прекрати! Не хочу тебя слушать!

Байгаль гремела, рычала, жужжала:

– Не хочешь слушать? Но ты и не пыталась! Ты… все вы заглушаете песнь, что я пою для вас! Я просила, умоляла, звала, но вы не слушали! Вы никогда не слушаете!

Шатер словно наполнился пчелиным роем. Он жужжал, раздирая уши. Крапива силилась перекричать этот звук, но голоса не хватало…

– Не нравится? А ты слушай! Слушай, потому что давно пора докричаться до всех вас!

– Нет!

– Ты слышишь лишь свой страх, а должна услышать то, что он прячет!

– Я не хочу! Не хочу!

Зеленый кокон спрятал ее от мира. Спрятал так, как проклятье защищало Крапиву многие годы. Но жужжание проникало и сюда. То жужжал страх, заставляющий бежать или прятаться. Страх, которому девка позволяла вести себя. Которому подчиняются все смертные.

– Вы погубили степь! Вы сделаете мертвыми все земли, все, до чего доберетесь! И ты станешь одной из тех, кто преклонится перед страхом!

– ХВАТИТ! – взревела Крапива. – Я БОЛЬШЕ НЕ БОЮСЬ!

Она раскинула руки в стороны, вспарывая кокон изнутри, и из зарослей крапивы полился свет. Он заполнил собой шатер, вспыхнули невидимые мухи, что мучили слух, пол заместо мягких подушек и ковров покрылся сочной зеленой порослью.

А оглушающий рой сменился песней.

Пела степь. И с нею вместе пела ведьма Байгаль.

Пела об одиночестве. О том, как покинули ее дети, как разграбили и унесли все, что сумели унести.

Пела о боли. О том, как иссыхает почва и умирают травы, как гнется усталый ковыль, как падают измученные жаждой козы.

Пела о крови. О том, что слишком горяч тот напиток, которым поят ее люди.

Пела о… надежде.

Изумрудные листья побегов превратились в диковинный узор и потекли по коже, как река по плодородной земле. Колдовской кокон, что всегда был с нею. Дар или проклятье…

Аэрдын осторожно опустила босые ступни на мягкий зеленый ковер, и травы прильнули к ней, как к живительному источнику. Травы тоже пели, громче, чем когда-либо слышала травознайка. Оттого что теперь рой страха… нет, не пропал, но звучал тише, чем песнь-молитва земли.

– Где они?

Байгаль показала зубы, но теперь в жуткой улыбке не было насмешки.

– Кто же?

– Мои… мужчины. Где ты спрятала их?

– Я не держу. Забирай. Если… сможешь.

Что было дальше, не сказал бы никто, кто не встречался со степной ведьмой. Да оно и сама Крапива усомнилась бы. Шатер никуда не делся, но вместе с тем пропал. И сама травознайка тоже вроде осталась стоять, но будто бы лишилась тела. Влас, что возник пред нею, не видел и не слышал лекарки. И навряд откликнулся бы, даже явись она во плоти. Потому что верхом на княжиче сидела… Байгаль?