"Фантастика 2026-119". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Абдинов Алимран - Страница 323

– Ох, мамочки…

Жарко стало так, что ледяное озеро показалось спасением. Вот же стыдоба! Как можно помыслить об эдаком непотребстве?! Тьфу! Тьфу!

А Шатай нахмурился, силясь взять в толк, и наконец рассмеялся:

– А-а-а! У вас дэти зовутся по отцу! У нас нэ так. У рэбенка есть мать и есть плэмя. Все мужчины в плэмени принимают его. Мэня нашли в стэпи, и никто нэ знает, как звали мою мать. А Иссохший Дуб стал мнэ отцом.

– Тогда где же… – Крапива собралась с духом. – Где ваши женщины? Сколько живу на свете, не встречала ни одной… шляшенки.

Шатай повернулся на бок и оказался так близко, что девица с трудом заставила себя не отстраниться. Он долго глядел на нее, а после протянул руку.

– Не тронь…

– Нэ трону.

Касания его были легки, что крылья стрекозы. Не касания даже, а движение воздуха у волос. Ладонь Шатая скользнула по ее плечу, закрытому золотыми прядями.

– У Стрэпэта была жена. И у Кривого. И еще одна, ее звали Нардын. Ей нэ случилось выбрать ни одного мужа. А потом их забрали у нас, и Дуб стал Иссохшим.

– Кто забрал?

Шатай резко сел, а затем так же стремительно встал. Он взъерошил пальцами волосы так, словно хотел вырвать:

– Их забрал Змэй. – Шлях плюнул на две стороны, замер и плюнул еще раз.

– Кто такой…

– Нэ произноси поганого имэни! Это тварь, дрянь, будь он трижды проклят! Он нэ чтит законов, нэ сидит в сэдлэ. Называэт Мертвые зэмли своими владэниями, хотя стэпь не принадлэжит никому! Он бэрет женщин силой! – Шатай замолчал, тяжело и громко дыша, а после добавил: – Когда я встрэчу его, я его убью.

– А если он окажется сильнее?

Шатай и не задумался.

– Тогда он убьет мэня. В Мертвых зэмлях нэ выживают слабые. И твой раб тоже нэ выживэт, – добавил он. – Стрэпэт позволил лэчить его лишь для того, чтобы отдать богам.

– Как это?

– Он отдаст эту падаль на съедэние смрадным птицам.

Холод запустил лапы под одеяло, царапнул Крапиве спину. Вот так живется в Мертвых землях. Никто не дорожит ни своей, ни чужой жизнью.

– Стрепет вождь, а княжич сын вождя, – пролепетала она. – Отец выкупит Власа, если назначить цену…

– Дэти Мертвых зэмэль не торговцы! Мы воины! – отрезал Шатай.

– Неужто воинам чужда жалость?

– Жалость есть слабость. У нас слабостэй нэт.

Вот только не было это правдой. Первой смекнула Матка Свея, она же растолковала дочери и Крапиве. А ныне травознайка и сама докумекала бы.

То, что Крапива считала проклятьем, послужит ей защитой. Нет, не колдовство. Самое естество – то, что делает девку женщиной. То, за что безмолвно укоряла ее мать, превратилось в единственное оружие.

Крапива поднялась и скинула одеяло.

– Шатай, – позвала она. – Ты… Я… хочу взять тебя в мужья. Ты станешь мне первым мужем?

Шлях подался к ней, но аэрдын выставила вперед раскрытые ладони:

– Ты сказал, что будешь любить даже ту жену, к которой не сможешь прикоснуться. Если… если не соврал…

Все ж таки он не сумел сдержаться. Шатай бросился к девице, подхватил ее под коленями, поднял и закружил. Напуганная, Крапива обвила руками его шею: не упасть бы! Но вспомнила о проклятье, рванулась… Оба с плеском свалились в ледяную воду.

Сотни и сотни звезд, пойманных в капли, взметнулись в вышину и опали. Когда Крапива, кашляя и плюясь тиной, выкарабкалась на сушу, она сжала зеленую поросль на берегу так сильно, что корни затрещали.

Шатай, ясно, и не заметил, что случилось:

– Живая, аэрдын?

– Вроде…

– Напугалась?

Крапива с усилием растянула в улыбке занемевшие губы:

– Нет, что ты…

– Вставай!

– Сейчас… Только… отдышусь маленько.

– Пойдем к костру. Там жарко от огня. Станэшь дышать там, а я спою для тэбя.

Крапива стояла на четвереньках, боясь пошевелиться, а пальцы ее сжимались и разжимались. Вот уже целое новое озеро натекло с мокрой рубашки и волос, а все казалось, что она так и не вынырнула, что легкие жжет, а вдохнуть не выходит.

– Ты иди. Я… потом. Сердце колотится. Всякой девке боязно свадьбу предлагать.

Шатай присел на корточки с нею рядом, хотел убрать волосы за ухо, но Крапива увернулась.

– Нэ пэрэдумаешь? – серьезно спросил он.

– Нет. Просто… страшно, – честно ответила аэрдын. – Иди.

Шатай покачал головой, но напирать не стал. То ли не знал, чем девку утешить, то ли еще какой закон воспрещал невесте мешать. Кто их, шляхов, разберет?

И лишь когда он, помявшись, ушел, Крапива поднялась и в ужасе уставилась на свои ладони. Шатай не заметил, а она – да. Как не заметить, коли никого коснуться не могла вот уже десятый год как? А Шатая коснулась. И проклятье его миловало.

Она стояла бы так до рассвета, но из темноты донесся знакомый голос:

– Может, я и ошибся.

Плеск разбудил раненого или княжич не спал с самого начала и следил за каждым словом, что доносилось изо рта травознайки? Он тяжело, со стоном перевернулся и договорил:

– Хотя бы врать ты умеешь.

Густой туман шевелился над озером, и внутри него перекатывалось нечто живое. Крапива дремала, кутаясь в одеяло; мокрая рубаха холодила тело, но снять ее было боязно. По крайней мере, до тех пор, пока не уснет крепко княжич – большой охотник заставлять девку краснеть! Пойти же к костру, где ждал ее Шатай… Вода и бурлящий близ нее белый кисель манили больше, чем его объятия. Ну как снова хвороба подведет?

Звезды налипли на завешенный мглой небосвод тусклыми светлячками: поди разбери, какие из них горят далече, а какие лишь прикидываются. Все чудилось, что небесные огни не замерли на месте, а перебегают, стоит отвернуться. Может, то не звезды вовсе, а голодные глаза неведомых тварей? Наблюдают, ждут, покуда девица шагнет им навстречу.

Сон сморил лекарку али усталое забытье, а разобрать, въяве ли развернулось то, что предстало пред ее взором, было не можно. Уже не звезды, а серебряные мухи парили в молочной дымке. И жужжание их, до того лишь угадываемое, нарастало. Крапива и рада бы убежать, но во сне собственным членам не хозяйка – ноги заледенели и не двигались, да и руки стали как чужие. Что уж! Веки смежить и то не выходило… Огни то ведали, не иначе. Роились, носились туда-сюда. И не было покоя от их жужжания. Все громче, громче оно делалось, покуда не заложило уши.

– Довольно! – закричала Крапива что есть духу, но изо рта раздался лишь слабый писк.

Светляки собрались в хоровод и завертелись. Дурно сделалось девке, разум помутился, а рябь ускорялась. Где сон, где явь? Где сама Крапива? Вот вроде на бережку сидела, а уже мстилось, будто плывет в тумане вместе с колдовскими пчелами.

Огни вертелись, утаскивая ее в хоровод, и чудилось в их жужжании что-то сродное песне. Казалось, вот-вот – и можно слова разобрать. Но чужая речь, Крапиве незнакомая, ускользала в последний миг.

Светляки собрались в большой стог, какими дома собирают сено, и стали вдесятеро громче прежнего. А изнутри, из самого живого кокона, кто-то звал ее:

– Слушай, девочка! Слушай!

В проклятом жужжании терялось все, лишь биение собственного сердца о ребра оставалось.

– Слушай!

Всякому кокону приходит пора извергать из себя жизнь. Так и этот надулся в последнем усилии.

– Слушай! Ты слышишь?

– Ничего я не слышу! Ничего! Мама! Матушка!

Но вопль снова потонул в тумане.

Серебряная молния вспорола кокон изнутри, от нестерпимого блеска заболели глаза, но не отвернуться, не спрятаться. Рана на сияющем коконе стала шире, из нее полился свет такой силы, что тошнота подступила к горлу. И будто бы кто-то тянул руку оттуда…

– Прислушайся! Ты все услышишь!

Стало слишком много. Света, звука, ужаса. Девку вывернуло прямо там, на берегу, и она лишь порадовалась, что ужин был скуден. А когда отдышалась, не было ни кокона, ни светляков. Даже звезды с неба и те пропали. На лбу выступила испарина, и мокрая ледяная рубаха показалась спасением. Да и не из-за нее ли привиделась лиховщина?